По словам деда, я подстригся недостаточно коротко. Подозреваю, он думал бы иначе, только если бы я попросил Анну обкромсать меня секатором налысо, но его придирки все равно бесят.

С тех пор я уже пару дней отсиживался в мастерской. Или, вернее, скрывался. Я, конечно, не маленький, чтобы прятаться от старика, но предпочитаю не рисковать своей шкурой, ведь кажется, столкнись я с ним сейчас, то не смог бы держать себя в руках.

Из-за давней натянутости в наших отношениях и затаенных обид на мои прошлые поступки все на ранчо пребывали в напряжении уже несколько недель, в любой момент ожидая развязки. То, что она до сих пор не наступила, вызывает тревогу. Всем было что сказать о моем отъезде, кроме деда. Вместо этого он предпочитал придираться к бесчисленным мелким промахам.

Бананна: Ты сегодня какой-то колючий. Хочешь о чем-то поговорить?

Я вспоминаю сообщение, которое видел перед тем, как отправиться на обед, и хмурюсь. Когда я сегодня проснулся, настроение у меня было поганое, и я не заметил, что это чувствовалось даже во время виртуального общения. Переписка с ней стала единственным, чего я с нетерпением ждал каждый день.

Я до сих пор не знаю, кто она и как выглядит, не считая того снимка, и, как ни жаль мне это признавать, это тоже начинает меня огорчать. Я смотрю правде в глаза и не отрицаю, что хочу увидеть ее вживую.

Поладим ли мы так же, как сейчас? Слушает ли она мою музыку и сознается ли в этом при встрече? А когда она узнает, кто я, не изменит ли это наши отношения?

Качая головой, я заглушаю мотор грузовика и открываю нашу длинную переписку, прежде чем написать ответ.

Я: Прости. Просто семейные неурядицы.

Парковка магазина почти пуста, и все остальные машины наверняка принадлежат его сотрудникам. Я сижу в кабине, не торопясь выходить под снег. Однако чем дольше я остаюсь в машине, тем больше она остывает, и внутрь уже начинает просачиваться холод, но тут жужжит телефон.

Бананна: Ой, мне это хорошо знакомо. Может, расскажешь, а я с тобой тоже поделюсь?

Я: Ладно. Дед с бабушкой обижаются на решения, которые я принял несколько лет назад. Так и не простили меня.

Я ответил без колебаний, и это должно бы меня настораживать, но нет – ничего подобного.

Я: Твоя очередь.

Бананна: Мой отец пытался испортить отношения моей сестры с ее нынешним мужем, потому что думает только о себе. Больше с ним никто из нас не разговаривает.

Я резко втягиваю воздух.

Я: Сочувствую.

Бананна: А я тебе.

Я: Ты по нему скучаешь?

Три точки моргают дольше обычного, пока она печатает, но все никак не отправит мне сообщение. Я уже готов забрать свой вопрос обратно, когда она отвечает.

Бананна: Он мой отец. Наверное, в глубине души я всегда буду по нему скучать, но никогда не забуду, что он сделал. Поэтому буду продолжать жить, но ему в моей жизни нет места.

Бананна: А ты скучаешь по деду?

Я: Дед никуда не делся. Чего мне по нему скучать?

Банана: Чтобы скучать по кому-то, необязательно, чтобы его не было рядом. Физически.

Я вновь и вновь перечитываю это сообщение, пытаясь понять, как ей удается так точно угадать мои чувства. У меня сжимается сердце, я меняю тему и сосредотачиваюсь на ее признании.

Я: Твой отец тебя не заслуживает. Ты удивительно смелая.

Бананна: Спасибо. Ты тоже. Я бы не смогла целыми днями быть рядом с тем, кто держит на меня обиду.

Я: Из-за этого я много возился с машинами. Оказалось, что я ничего не забыл, пока был в отъезде.

Бананна: Расскажешь когда-нибудь, куда ты уезжал?

Я печатаю сообщение, но тут же его удаляю. Расскажу ли я ей когда-нибудь? Мне хочется, но не так. Не так, как мы общаемся сейчас. Если я решу ей сказать, кто я, то только когда буду знать, кто она.

Я: Встретишься со мной вживую?

Бананна: Ты этого хочешь?

Я: Думаю, да.

Бананна: Давай сначала созвонимся, а там посмотрим.

У меня внутри все переворачивается. Я вдруг перестаю замечать холод, потому что жар приливает изнутри.

Я: Только скажи когда.

Бананна: Я напишу. Мне пора, но позже еще поболтаем?

Весь прошлый месяц мы переписывались каждый день. Можно подумать, я хочу изменить этот порядок сейчас! Боюсь, теперь это даже невозможно. Я к ней привязался.

Я: Да, конечно. Пока, Бананна!

Она тут же пишет «пока» в ответ, тогда я убираю телефон в карман и выхожу на мороз.

* * *

С пачкой джерки[3] в одной руке и бутылкой колы в другой я шагаю по торговому залу к кассам. Мокрые сапоги хлюпают по выложенному плиткой полу, и от этого звука у меня идут мурашки по спине. По крайней мере, отопление шпарит, отгоняя холод.

Уезжать с ранчо, чтобы купить себе обед, – неслыханное дело, учитывая, что бабушка всегда выражала свою любовь, пытаясь накормить голодные рты, но я уже некоторое время не ем ее стряпню.

Мне нравится, как она готовит, а вот сопутствующая еде компания – не очень. Полчаса в напряжении за столом напротив деда, который сверлит меня испепеляющим взглядом, – не так я себе представляю идеальный перерыв на обед. Поэтому я каждый день ездил купить что-нибудь, чтобы заморить червяка, а каждый вечер брал ужин с собой в мастерскую. Просто чудо, что меня еще не вызвали на разговор.

Сегодня открыта только одна касса, и я хлопаю глазами, увидев, кто выкладывает свои покупки на ленту. Я останавливаю себя, чтобы не запустить пальцы в волосы, когда на меня обрушивается призрачное воспоминание о том, как она сделала то же всего пару дней назад.

Я вообще должен был стричься не у нее, но не отказываться же было – так дело только затянулось бы. Я вовсе не хотел ее обидеть и жалел о своих словах с тех пор, как заметил, какая боль отразилась в ее глазах. Мое мнение о ней оказалось необоснованным, и она его не заслужила.

Остается надеяться, что мои извинения еще действуют.

Анна болтает с кассиром, непринужденно улыбаясь, и я почему-то чуть ли не ревную, глядя, как запросто она с ним беседует. Между нами никогда не было такой легкости. Я этого не допускал.

Кассир спрашивает, нужен ли ей пакет, она кивает, берет пакет, который он протягивает, и начинает складывать продукты. Покосившись на готовый салат и сэндвич, я соображаю, что она, наверное, тоже вышла на обед.

Я дохожу до кассы, но не спешу класть свои продукты на ленту. Анна стоит ко мне спиной и пока меня не замечает. Сегодня волосы у нее собраны на затылке, и длинный гладкий хвост покачивается вдоль спины. На ней снова та самая недостаточно теплая куртка. Из левого кармана торчат розовые перчатки, значит, она хотя бы не с голыми руками ходит по морозу. Но кончики ушей покраснели, значит, она без шапки.

Закончив укладывать продукты в пакет, она поворачивается, замечает меня и чуть не подпрыгивает, приоткрыв розоватые губы. Я смеюсь и машу ей пачкой джерки в знак приветствия.

– Я начинаю подозревать, что ты за мной следишь, – говорит Анна. По легкому изгибу губ ясно, что она шутит.

Я наконец выкладываю покупки и подхожу ближе. Она гораздо ниже меня, но, похоже, ей это не нравится, если судить по тому, как она вытягивается, чтобы выглядеть как можно выше.

– Просто ищу что-нибудь перекусить, – отвечаю я.

Анна переводит взгляд на мой обед, выложенный на ленте.

– Мне казалось, ты предпочитаешь вишневую колу.

– Я равнодушен к сладкому.

– Значит, любишь добавить перцу? – спрашивает она, и до меня доходит, на что она намекает.

Расхохотавшись, я уже не могу остановиться. Кассир внимательно следит за нашим разговором, без сомнения запоминая, чтобы потом пересказать приятелям. Мне на это наплевать, и я сам себе удивляюсь.

– Ты платить-то собираешься? – спрашиваю я, меняя тему и так и не ответив на ее вопрос.

– Точно, – бормочет Анна. Она подходит к считывающему аппарату, парень сообщает, сколько она должна, и девушка лезет в карман с перчатками. Когда она вытаскивает руку, щеки у нее горят. – Да вы издеваетесь!

Испуганные нотки в ее голосе меня настораживают.

– Что случилось?

– Забыла кошелек в салоне.

Хм! Пожав плечами, я оборачиваюсь к кассиру.

– Просто посчитайте все вместе, и я заплачу.

– Ладно! – И он тянется за моими говяжьими джерки.

Анна подскакивает ко мне.

– Нет! Ты не будешь платить за мой обед!

– Почему?

– Потому что я не хочу.

Я смеюсь.

– Считай это извинениями на деле.

– Ты уже извинялся, – замечает она, продолжая упираться, как баран.

Неудивительно, что мы так часто сталкиваемся лбами. У нас, наверное, самые несовместимые характеры.

Я не отвечаю, пока кассир не заканчивает сканировать мои товары и не сообщает общую сумму. Не успеваю я приложить карту к считывателю, как Анна шлепает меня по руке.

Я со смехом перехватываю ее ладошку и убираю от аппарата для оплаты. Кожа у нее мягкая и теплая, а пальцы такие маленькие по сравнению с моими. Такие нежные. Уверен, она в ужасе от того, в каком состоянии у меня руки. Шрамы и мозоли наверняка отвратительны на ощупь.

Опомнившись, я отпускаю ее руку и благодарю кассира, а затем обхожу Анну, бросив свои покупки ей в пакет.

– Ты сейчас обратно на работу? – спрашиваю я по дороге к выходу, держа пакет в левой руке.

Когда автоматические двери раздвигаются, слышится вой ветра и мы выходим на улицу. Анна начинает дрожать, от этого наши плечи соприкасаются, и у меня никак не идет из головы, какая тонкая у нее куртка. Я вытаскиваю перчатки из ее кармана и протягиваю ей, и она надевает их, даже не пытаясь поругаться со мной из-за этого.

– Да. Я шла пешком. Пожалуй, это была неудачная затея, но я пока не люблю ездить по здешним дорогам.

Она покраснела от холода или смущения?

– Из какого ты города Британской Колумбии?

– Из Ванкувера.

Я киваю, отыскивая взглядом свой грузовик на парковке. Душу что-то терзает – неужели я позволю этой девушке идти пешком до салона в такую холодину? Тем более в этой куртчонке?

– Значит, для тебя такой мороз в новинку. Уже успела тут покататься?

Услышав этот вопрос, она отводит глаза.

– Еще ни разу, если честно. Меня пугает мысль потерять управление.

Дойдя до парковки, мы останавливаемся, и я глубоко вздыхаю. Ангел на моем плече гордо улыбается. Вот блин, я и правда собираюсь это сделать!

– Я тебя подвезу, – выпаливаю я.

Она резко оборачивается ко мне и с любопытством смотрит.

– В салон?

Глубокий вдох.

– В салон. Потом домой. Завтра на работу. Просто скажи когда.

– Ты предлагаешь стать моим шофером? – Из ее уст это звучит еще более нелепо.

– Не заставляй меня взять свои слова обратно.

– Это – продолжение извинений?

– Бабушка спустит с меня шкуру, если я позволю тебе и дальше ходить пешком в такую погоду. А она будет только ухудшаться. То ли еще будет в январе!

Вранье не помогает мне перестать чувствовать себя неудачником. У меня нет времени возить ее по городу. Я и без того играю с огнем, каждый день уезжая на обед. Будет чудом, если мне удастся незаметно ускользнуть утром, когда на ранчо все уже проснулись и принялись за работу.

– Ты уверен? – с неожиданной робостью спрашивает она. Такой тон настолько не в ее духе, что я невольно обращаю на него внимание. – Я работаю с понедельника по пятницу с девяти до пяти.

Я через силу киваю.

– Отлично!

– Если ты уверен… это было бы здорово! Спасибо!

Благодарность, которой светятся ее глаза, когда она смотрит на меня, становится последней каплей. Их карий оттенок теперь еще нежнее прежнего, теплый, как растаявший шоколад. Грудь сжимает, словно тисками, и, сам того не замечая, я широко ей улыбаюсь.

Улыбаюсь, будто я только что не нажил себе забот полон рот – в виде девушки, из-за которой всего три дня назад мне хотелось кричать в подушку.

Класс!