Пунин Николай. Живопись современной Японии // Жизнь искусства, 1927, № 36, С. 6–7.
Художественная жизнь современной Японии чрезвычайно разнообразна. Вековые традиции, национальные и китайские, в диком своеобразии переплелись с западно-европейскими влияниями, самыми последними, самыми рискованными. Начиная от безжизненных подражаний великим мастером школы Тоса, Кано, Окло, кончая не менее мертвыми конструктивистическими построениями – все можно увидеть в Токио, переполненном художниками – чрезмерно богатыми, если им покровительствуют традиция и Академия, голодающими, если желание быть близкими искусству у них достаточно сильно.
Одна выставка сменяет другую, выставочные помещения расписаны на год вперед, как в Париже. Мне не раз приходилось видеть мольберты, расставленные на тротуаре; встречать в кафе молодых людей в платье, вымазанном масляными красками; рикси с клеймами на спине рядом с банкирами теснятся перед выставленными картинами; Академия, устроившая выставку японской официальной живописи за последние 50 лет, пропускала по своим залам более трех тысяч человек в день. И кажется, что художественная жизнь Японии полна сил и движения. Между тем над всем этим стоит зловещая звезда падения и распада великой художественной культуры… По правде сказать, японской живописи больше нет. <…>
В Академии художеств, большом европейском с «дорическим» фасадом здании, помещающемся в парке, были устроены как раз в период нашего пребывания в Токио одна за другой две выставки: Укийо-э, последней великой школы прошлого (токугавская эра XVII–XIX вв.) и периода Меджи и Тайси (начиная с семидесятых годов прошлого века до нашего десятилетия). Нет зрелища более страшного, чем этот переход от великой культуры к великому безвременную. Все погублено, все потеряно и умерщвлено! Если говорить до конца, то страшнее всего то, что видимость былого величия как бы сохранена. Те же формы картин: в виде свитков, или ширмы; та же скупая и вместе богатая техника; даже может быть, вкус тот же, сдержанный и тонкий, и тот же материал: шелк, слегка загрунтованный, или рисовая бумага, широкие, пушистые, обильно впитывающие кисти, самая лучшая тушь и покорно ложащиеся тонкие краски – все то же и вместе с тем все ни к чему. Дух смерти витал над этими картинами и над головами трех тысяч ежедневных посетителей этого ужасного кладбища; при всем при этом никто из них, переходивших из зала в зал, не чувствовал и не осознавал того, что свершилось на их глазах. Странное ослепление, но может быть благотворное, потому что, даже со стороны, – тяжело смотреть на столь ужасный конец великой славы.
Японское искусство числит в своем прошлом целый ряд эпох, в которые старые формы, обновляясь, достигали новой силы, но в каждую из эр расцвета японская живопись была цельна; только несчастный для искусства Японии период Меджи и Тайси, т. е. со времени буржуазного переворота, японская живопись стала подражать всем школам прошлого сразу, опустившись до академического эклектизма. А затем европейские влияния, бурно ворвавшиеся в художественное творчество японских мастеров, сбили древнюю живописную культуру Японии, надломив небывало крепкую традицию. Примирить западные влияния со всеми особенностями национальной манеры японцам не удалось, несмотря на их великую выдержку и великую способность ко всякого рода компромиссам. И теперь, раздираемая попытками найти новую культуру, японская живопись предстоит в своем страшном опустошении.
Кроме академизма, развернувшегося в подражание древней живописи, в Японии есть академизм европейского стиля, выросший из подражания академическим образцам Парижа, Германии и Италии. Роль этого академизма тем страннее, что он действует под лозунгом обновления старой живописной культуры и вместе с тем борется с влиянием новых и новейших западно-европейских течений.
Последние в Японии чрезвычайно сильны и многообразны. Кроме того, что японцы не без успеха подражают старым мастерам итальянского и испанского Ренессанса, все течения европейского XIX века нашли себе в японской живописи живое отражение. Японские барбизонцы, японские импрессионисты! Манэ, Монэ, Писарро, Синьяк с легкостью обнаруживаются на каждой японской выставке «европейского стиля». Странно видеть эти подражательные холсты японского импрессионизма после того, как знаешь, что источники европейского импрессионизма – старое японское искусство. Огромной полосой прошло влияние Гогена, затем Дени; везде можно найти следы Маркэ и Утрилло. Наконец, Матисс, тот, который обязан Японии многими богатствами своего гения, вернулся на японские острова «властителем дум», почти диктатором. Впрочем, из всех иноземных влияний влияние Матисса наиболее благотворно; оно возвращает японским художникам в какой-то степени их давнюю традицию, как бы будит в них воспоминание о прошлом.
Нельзя сказать, что японцы не ценят своего древнего искусства, – ценят, во всяком случае, хотят ценить, но они его не понимают.
По тому как смотрят они на пожелтевшие какемоно (картины), на старые гравированные листы, с каким равнодушием заглядывают в немногочисленные и небогатые музеи, по тому, какие имена предпочитают, в особенности – чем себя окружают и что покупают – видишь, как дико отупели их чувства и какой слащавый и выхоленной красотой заменили они древнюю лаконичность формы и дерзостную решимость выражать только великие чувства. Я не говорю, впрочем, о художниках, в особенности о художественной молодежи; побывавшие в Париже, они вместе с французскими влияниями вывезли оттуда смелость не соглашаться с господствующим мнением и теперь, утверждая «кубизм» и «футуризм», смотрят живыми глазами на образцы прошлого.
Так называемые новейшие течения распространены в Японии не менее, чем на Западе, особенности экспрессионизм, более доступным доступный, чем строгая культура кубизма. Впрочем, в большинстве случаев, новейшее, имея власть над падким к подражанию японцам, усваивается им также внешне, как и недавнее прошлое. Поэтому-то так легко бывает узнать в каждом отдельном случае первоисточник: случайное и нетипично сохраняется с той особенной добросовестностью, которая свидетельствуют об отсутствии подлинного понимания.
Японцы жадно изучает вот уже в течение полустолетия европейскую культуру, но труден этот урок, в особенности там, где традиции и прошлое имеют такую могучую власть в искусстве. Привыкшие к мягкой поверхности шелка и к ее впитывающим свойствам, японские живописцы не в состоянии воспитать в себе вкуса к тому, что прямо противоположно их исконному материалу – к холсту и масляной живописи. И, вероятно, пройдет еще немало лет, пока силой своего художественного инстинкта они создадут форму, достойную их прошлого и соответствующую новой жизни, в поисках которой они бродят теперь по Европе. Нет никаких сомнений в том, что будущий день их живописи будут так же ярок, как дни Суйко (VI в.), Темпио (VIII в.), Хейана (IX в.), Фудусивара (X–XI в. в.) и Эдо (XVII в.).