Улица была адом.

Варя никогда не видела ада, но сейчас ей казалось, что она в нем. Вокруг полыхали хаты, и пламя гудело, как живое, пожирая дерево, солому, все, что попадалось на пути. Воздух был раскаленным, воняло гарью, паленым мясом, конским потом и кровью. Где-то кричала женщина — дико, заходясь, — и крик этот резал душу острее ножа.

Варя бежала, низко пригнувшись, вдоль плетней. Дуняша и Аксинья — за ней. В руках у Вари была шашка, наган она сунула за пояс — патроны берегла. Впереди, у поворота, она увидела двоих бандитов — они спешились и пытались выбить дверь в чью-то хату. Варя не стала думать.

Она вылетела из-за угла, как ветер. Первый не успел даже повернуться — шашка вошла ему в спину, между лопаток, и он упал лицом в пыль, даже не вскрикнув. Второй обернулся, выхватил кинжал, но Варя была быстрее. Она крутанулась, уходя от удара, и рубанула плашмя по руке — кинжал выпал, брызнула кровь. Бандит заорал, схватился за рану, и тут подскочила Дуняша с топором. Удар — и все кончилось.

Варя перевела дыхание. Руки дрожали, но она не могла остановиться.

— Дальше, — сказала она. — К атаманскому дому. Там еще наши.

Они побежали дальше, сквозь дым и пламя, перепрыгивая через обгоревшие бревна, уворачиваясь от падающих головешек. Станица горела. Половина домов уже была в огне, и Варя понимала, что спасти их не удастся. Но можно спасти людей.

У атаманского куреня она увидела своих — троих казачек с винтовками, которые отстреливались от четверых бандитов. Варя с ходу врезалась в их строй, рубя направо и налево. Шашка пела в ее руке, и это пение было единственной музыкой, которую она сейчас слышала. Удар, еще удар, уход в сторону, блок, выпад. Тело работало само, без мыслей, без страха, только рефлексы, выученные с детства.

Она убила одного. Второго. Двое оставшихся бросились бежать.

— В укрытие! — крикнула Варя своим. — За мной!

Они отходили к церкви, отстреливаясь и отбиваясь от наседающих бандитов. Варя сбилась со счета — сколько их было, сколько она положила, сколько ушло. В ушах звенело, в глазах двоилось от дыма, но она не останавливалась.

И вдруг, в разрыве пламени, она увидела его.

Он стоял на пригорке, у сгоревшего плетня, и смотрел на бой сверху вниз. Высокий, черный, в драной черкеске, с папахой набекрень. Лицо его было в тени, но Варя видела глаза — они светились в отсветах пожара холодным, волчьим светом. Он не стрелял, не рубился — он просто смотрел, спокойно, как хозяин, который наблюдает за работой своих псов. И бандиты слушались его — Варя видела, как они оглядываются на него, ждут знака.

Предводитель.

Сердце Вари забилось глухо, тяжело. Она вскинула наган — осталось три патрона. Выстрелила. Первая пуля просвистела мимо. Вторая попала точно в плечо бандиту, а третья — задела коня, который стоял рядом с ним. Животное взвизгнуло, встало на дыбы, и предводитель, не успев отскочить, рухнул вместе с конем, придавленный тяжелой тушей.

— Дуняша! Ко мне! — закричала Варя и бросилась вперед.

Она бежала, не чувствуя ног, перепрыгивая через обломки, сквозь дым и огонь. Бандиты заметили ее, двое рванули навстречу, но Варя ушла в сторону, рубанула одного, другого толкнула плечом, и они оба покатились в горящий плетень.

Она подскочила к упавшему коню. Животное билось в агонии, предводитель пытался вытащить ногу, зажатую под тушей. Варя наступила ему на грудь, приставила шашку к горлу. Лезвие блеснуло в свете пожара.

— Не двигаться! — крикнула она.

Бандит замер. Варя увидела его лицо — молодое, с острыми скулами, черными, жесткими волосами и глазами, которые смотрели на нее без страха. С ненавистью. С вызовом. С чем-то еще, чего она не могла разобрать.

— Стоять! — заорала она на подбегающих бандитов. — Стоять, или я ему глотку перережу!

Те замерли. Их было человек десять, с шашками и винтовками, но они не двигались, глядя на своего главаря, которого держала на лезвии какая-то девка в мужском бешмете, вся в саже и крови.

— Назад! — крикнул вдруг предводитель, и голос его был низким, спокойным, будто ему не шашка у горла, а он сидел в гостях за чаем. — Назад, я сказал!

Бандиты попятились. Варя стояла над ним, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат ноги и руки, но не опуская клинка.

— Сейчас я ее добью! — заорал кто-то из бандитов, молодой, с перекошенным от злобы лицом.

— Добьешь — башка с плеч! — рявкнул предводитель, и в голосе его прозвучала такая сила, что парень отшатнулся.

Варя не понимала, что происходит. Почему они слушаются? Почему не бросаются на нее, не давят числом? Она стояла, держа под шашкой главаря, и чувствовала, как время тянется бесконечно долго.

— Варя! — раздался крик сзади. Это подоспел Еремей с мужиками. — Держишься?

— Держусь! — крикнула она, не оборачиваясь. — Отходите к церкви! Я следом!

— А с ним что?

— С собой возьму! Живым!

Бандиты переглянулись. Кто-то выругался матерно, кто-то сплюнул. Предводитель лежал под ее шашкой и смотрел на нее — спокойно, изучающе, будто пытался разгадать загадку.

— Ты кто такая? — спросил он вдруг.

Варя посмотрела ему в глаза. Черные, глубокие, в них плясали отсветы пожара, и в этом взгляде не было страха — только дикая, неукротимая воля. Таким же взглядом смотрел на нее отец, когда она просила взять ее на войну. Таким же — дед Еремей, когда признавал в ней атаманскую кровь. Но здесь было что-то еще. Что-то, от чего по спине побежали мурашки.

— Хозяйка здесь, — ответила она. — А ты — мой пленник.

Он усмехнулся. Губы его были разбиты, из угла рта текла кровь, но улыбка была наглой, дерзкой, почти веселой.

— Посмотрим, — сказал он.

Она привела его в церковную ограду, держа шашку у горла, и весь остаток ночи не выпускала из виду. Бандиты, потеряв главаря, еще пытались грабить и жечь, но без предводителя их натиск ослаб. К рассвету они отступили в степь, уводя с собой раненых и оставляя за спиной дымящиеся развалины.

Варя стояла посреди пепелища, держа наган в одной руке, шашку в другой, и смотрела на пленника, которого привязали к столбу посреди церковного двора. Он сидел на земле, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на нее в упор, не мигая.

Станица догорала. Половина домов превратилась в головешки, над пепелищами вился горький дым, и воздух был тяжелым от запаха гари, крови и смерти. Но люди были живы. Женщины, дети, старики — все, кто укрылся в церкви и в подвалах, выжили. Кто-то плакал, кто-то молчал, глядя на сгоревшие дома пустыми глазами, кто-то искал среди обгоревших бревен то, что можно было спасти.

Варя стояла среди этого ада, и ее трясло. Не от страха — от усталости, от боли, от всего, что она увидела и сделала за эту ночь. Руки были в крови — своей и чужой, — лицо в саже, волосы рассыпались, коса расплелась, и черные пряди падали на плечи. Она была страшна. И прекрасна.

Она подошла к пленнику, остановилась напротив. Он поднял голову, и их взгляды встретились. Варя смотрела на него долго, изучающе, пытаясь понять, кто перед ней. Враг. Убийца. Поджигатель. Но в его глазах не было звериной злобы, которую она ожидала увидеть. Была усталость, была боль, было что-то еще — живое, горячее, что отзывалось в ней самой странным, пугающим эхом.

— Кто ты? — спросила она наконец. Голос ее был хриплым, чужим.

Парень усмехнулся. Сплюнул кровь на землю. Глаза его, черные как уголь, смотрели на нее с вызовом, но в глубине их Варя вдруг увидела что-то, от чего сердце пропустило удар. Не страх. Не злобу. Странную, дикую, невозможную в этой ситуации нежность.

— Твой смертный грех, казачка, — сказал он тихо, и в голосе его прозвучало что-то, от чего по спине Вари побежали мурашки.

Она сжала рукоять нагана так, что костяшки побелели. Хотела сказать что-то резкое, злое, но слова застряли в горле. Она смотрела в его черные, волчьи глаза и чувствовала, как внутри нее, глубоко-глубоко, там, где она прятала свою слабость, начинает разгораться что-то новое. Что-то, чего она боялась больше, чем бандитов, чем огня, чем смерти.

Она развернулась и ушла, не сказав больше ни слова. За ее спиной горела станица, плакали люди, а в груди разгорался пожар, который она не могла потушить.

На рассвете, когда первые лучи солнца окрасили дым в розовый цвет, Варя вернулась к столбу. Пленник сидел там же, где она его оставила — прислонившись к дереву, закрыв глаза. Он был бледен, на лбу выступила испарина — плечо, раненное пулей, давало о себе знать. Варя молча опустилась рядом, разорвала рубаху на полосы, начала перевязывать.

— Зачем? — спросил он, не открывая глаз.

— Не хочу, чтобы сдох, — ответила она коротко. — Ты мне нужен живым.

— Для чего? Для выкупа? Для обмена? — Он открыл глаза, посмотрел на нее. — Или для чего-то еще?

Варя не ответила. Она чувствовала его взгляд на своем лице, на руках, которые аккуратно накладывали повязку, и внутри все переворачивалось.

— Как тебя зовут? — спросила она, не поднимая глаз.

— Ахмат, — ответил он. — А тебя, казачка?

Варя помолчала. Потом подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Варвара. Но для тебя — хозяйка.

Ахмат усмехнулся — той же кривой, наглой усмешкой, от которой у Вари перехватывало дыхание.

— Посмотрим, Варвара. Посмотрим.

Она приказала отвести его в погреб. Самый глубокий, какой нашелся в станице — ледник за атаманским куренем, где раньше хранили припасы. Там было темно, сыро и холодно. Варя лично надела на него кандалы — нашла старые, еще отцовские, которые дед Еремей хранил в кузнице, и приковала цепью к кованому кольцу в стене.

Ахмат не сопротивлялся. Смотрел, как она закрывает замок, и молчал. Только когда Варя повернулась, чтобы уйти, сказал:

— Ты вернешься.

Она замерла на пороге. Обернулась.

— С чего ты взял?

— Потому что тебе любопытно, — ответил он. — Ты хочешь знать, кто я. Почему я здесь. Почему они слушаются меня. И почему я смотрю на тебя так, как смотрел.

Варя сжала кулаки.

— Я вернусь, чтобы убедиться, что ты не сдох, — сказала она резко. — И больше ни для чего.

Ахмат усмехнулся. Даже в темноте погреба, даже в цепях, он умудрялся смотреть на нее сверху вниз.

— Врешь, казачка, — сказал он тихо. — Врешь.

Варя вышла, захлопнула тяжелую дверь и долго стояла, прислонившись к ней лбом, пытаясь унять бешеное биение сердца. Внутри, в темноте, было тихо. Но она знала — он там. Живой, дерзкий, опасный. И она вернется.

Она обязательно вернется.