Ночь выдалась тихая — до того тихая, что казалось, сама земля затаила дыхание. Луна висела над степью полная, круглая, как налитая молоком чаша, и свет ее был холодным, мертвенным, выбеливающим крыши хат, плетни и дорогу до самого горизонта. Ветер не шевелил ни травинки. Собаки не лаяли. Даже звезды, казалось, притихли, глядя с высоты на спящую станицу.

Варя не спала. Она сидела у окна в своей светелке, поджав ноги, и смотрела на луну. Сон не шел уже третью ночь — с тех пор, как Петро привез весть о банде. Каждую ночь ей чудились шаги, каждый шорох заставлял хвататься за наган, каждое дуновение ветра казалось конским топотом. Она устала, глаза слипались, но тело отказывалось расслабляться, держало в себе ту тугую пружину, которая распрямляется только в бою.

На столе перед ней лежала отцовская шашка. Варя провела пальцем по лезвию — оно было острым, выточенным до зеркального блеска. За два месяца она ни разу не брала ее в руки для тренировок, только для дела — рубила лозу, учила женщин, проверяла остроту. Но сегодня она достала шашку из тайника, где ее спрятала тетка Аграфена в день свадьбы, и положила рядом с кроватью. Винтовка стояла в углу, заряженная, смазанная, готовая к выстрелу.

«Сегодня», — подумала Варя, сама не зная почему. — «Что-то будет сегодня».

Она посмотрела на луну. Та была слишком яркой. Слишком спокойной. Степь не бывает такой тихой перед добрым днем.

Внизу, в горнице, что-то скрипнуло. Федора Петровна, свекровь, ворочалась на своей лежанке — тоже не спала. Старуха последние дни ходила сама не своя, шептала молитвы, зажигала лампадки перед иконами, крестилась на каждый звук. Варя слышала, как она плачет по ночам — тихо, чтобы никто не слышал, но стены в курене тонкие, а в тишине каждый всхлип разносится как выстрел.

«Боится», — думала Варя. — «Все они боятся. А я?»

Она не знала, боится ли. В груди было пусто и холодно. Не страх — ожидание. Такое же, как перед ударом шашки, когда клинок уже занесен, но еще не опущен, и время тянется бесконечно долго, и ты слышишь биение собственного сердца, и мир сужается до одной точки — туда, где сейчас будет смерть.

Варя встала, подошла к окну, распахнула ставни. Ночной воздух пах полынью и сухой землей. Где-то далеко, за Доном, брехала лисица — отрывисто, тревожно. И вдруг — тишина. Лисица замолчала. Собаки не откликнулись.

Варя замерла.

Она не слышала топота. Не слышала криков. Но что-то внутри нее — то самое чутье, которое передалось от отца, от деда, от всех казаков, что веками сторожили эти степи, — вдруг взвыло, забилось, закричало: опасность. Смерть. Беда.

Она схватила шашку, винтовку и босиком вылетела во двор.

Дозорная старуха, Марья-хромоножка, которую Варя поставила на колокольню, ударила в рельс слишком поздно. Один удар — короткий, дребезжащий, — пронесся над станицей, и тут же оборвался, захлебнулся в треске выстрелов и диком, зверином крике.

— Вставай! Встава-а-ай! — заорала Марья, но голос ее потонул в грохоте.

Варя выбежала за ворота и увидела, как с южной стороны, от Дона, в станицу врываются всадники. Их было много — десятки, может, полсотни, — они неслись по улице, размахивая шашками и факелами, и тьма вокруг них кипела, как вода в котле. Крики, выстрелы, звон стекла, лошадиное ржанье — все смешалось в один сплошной, оглушающий гул.

Первая хата на въезде вспыхнула мгновенно — сухое дерево занялось как порох, и оранжевое пламя взметнулось к небу, осветив улицу жутким, пляшущим светом. Варя увидела их лица — злые, перекошенные, с горящими глазами, — и поняла: это не красные, не белые, не зеленые. Это просто сброд. Грабители. Убийцы. Те, кому нечего терять.

— К оружию! — закричала Варя, и голос ее, вопреки всему, прозвучал громко и ясно. — К оружию, казачки! К церкви! Ко мне!

Она рванула обратно во двор, на ходу выхватывая наган. Федора Петровна стояла на крыльце, белая как полотно, крестилась трясущимися руками.

— В подвал! — рявкнула Варя, даже не взглянув на нее. — Живо! И не выходить, пока не скажу!

Свекровь замерла, глядя на нее расширенными глазами, и Варя вдруг с ужасающей ясностью поняла, что эта женщина, которая два месяца учила ее быть покорной снохой, сейчас просто не понимает, что происходит. Она слишком стара. Слишком напугана. Она умрет, если ее не вытолкнуть.

— Федора Петровна! — Варя схватила ее за плечи, встряхнула. — В подвал! Сейчас! Детей собирай! Бегом!

Старуха дернулась, кивнула и, спотыкаясь, побежала в дом. Варя рванула к воротам, где уже собирались женщины — те, кого она учила. Дуняша с винтовкой, бледная, но сжавшая зубы. Аксинья с топором. Матрена — с вилами. За ними — другие. Десять, пятнадцать, двадцать. Их было мало. Слишком мало.

— К церкви! — скомандовала Варя. — Там стены крепкие. Дед Еремей с мужиками на колокольне. Прорвемся!

Они побежали по улице, а вокруг уже полыхало. Вторая хата, третья, четвертая — пламя перекидывалось с крыши на крышу, и воздух раскалился, стало трудно дышать. Варя бежала первой, с шашкой в одной руке и наганом в другой, и в голове было только одно: успеть. Успеть занять оборону. Успеть спасти людей. Успеть.

Из переулка вылетел всадник. Варя увидела его боковым зрением — огромный, черный, с занесенной шашкой. Он целился в Дуняшу, которая бежала чуть сзади, не видя опасности.

— Ложись! — закричала Варя, но времени не было.

Она выстрелила навскидку — раз, другой. Первая пуля ушла в молоко, вторая попала в плечо всадника. Он заорал, выронил шашку, но конь пронес его мимо, и он рухнул с седла, кубарем покатившись по пыльной дороге. Варя не стала добивать — некогда.

— Бегом! — крикнула она, хватая Дуняшу за руку. — Бегом, не оглядывайся!

У церкви их уже ждали. Дед Еремей с двумя стариками держали оборону на паперти, отстреливаясь из винтовок. На колокольне кто-то бил в колокол — набат разносился над станицей, страшный, отчаянный, зовущий на помощь.

— Варвара! — закричал Еремей, увидев ее. — Сюда! Заходи!

Она вбежала в церковную ограду, увлекая за собой женщин. Внутри уже были дети, старики, несколько баб с младенцами. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто сидел, глядя в одну точку стеклянными глазами.

— Держать оборону! — крикнула Варя. — Ни шагу назад! Если прорвутся — всех перережут. Поняли?

Женщины кивнули. В их глазах был страх, но был и огонь. Тот самый, который Варя зажгла в них за два месяца учебы. Они боялись, но они не бежали.

Варя выскочила обратно, к Еремею.

— Сколько их?

— Много, — старик сплюнул кровь — разрывная пуля задела щеку, но он даже не заметил. — С полсотни, не меньше. Полстаницы уже горит.

— Люди?

— Кто в подвалах сидит, кто сюда бежит.

Варя стиснула зубы. Надо было держаться. Держаться, пока бандиты не наиграются и не уйдут. Или пока не подоспеет помощь. Но помощи ждать было неоткуда — отец с отрядом в степи, за тридцать верст. Никто не придет. Только они сами.

— Еремей, бери двоих, обойди с левого фланга. Я — с правого. Бьем туда, где гуще. Если удастся — оттесним их от церкви.

— Одна пойдешь? — старик посмотрел на нее с сомнением.

— Со мной Дуняша и Аксинья. Остальных здесь оставлю.

— Варвара...

— Не спорь, дед! — рявкнула она, и в голосе ее было столько атаманской властности, что Еремей только крякнул и кивнул.

Они разошлись. Варя с двумя женщинами скользнула в тень церковной стены и двинулась вдоль ограды, туда, где в огне пожаров мелькали черные тени всадников.