В начале ноября в Тихорецкую прибились первые беженцы. Их было пятеро — трое мужчин с хутора под Каменным Яром, двое баб с детьми. Они шли пешком, обмороженные, голодные, с узлами за плечами. Варя встретила их на въезде в станицу, когда объезжала дозоры.

Мужчины были плохи. Старший, высокий, с пробитой головой, шатался и говорил невнятно. Второй — молодой, совсем парень — плакал, уткнувшись в гриву лошади, на которой везли ребенка. Третий — молчаливый, с черной бородой — нес на плечах жену, у которой была перебита нога.

— Что случилось? — спросила Варя, спрыгивая с коня.

— Банда, — прохрипел старший. — Ночью нагрянули. Двадцать человек, не меньше. Спалили всё. Хутор... хутора больше нет.

— Люди?

— Кто ушел — тот ушел. Кто остался... — он замолчал, и Варя поняла.

Она развернулась, крикнула дозорным:

— Открывайте ворота! Баб — в баню, детей — к Федоре Петровне, мужиков — к Еремею! Живо!

Потом подошла к чернобородому, помогла снять женщину с плеч, уложить на телегу.

— Как звать-то? — спросила, перевязывая ногу. Кость торчала наружу, и Варя стиснула зубы, чтобы не выдать отвращения. Руки ее, впрочем, не дрожали.

— Марфа, — ответил мужик. — Жена моя. Марфа.

Варя кивнула, закончила перевязку, повернулась к остальным.

— В станице оставайтесь. У нас пока тихо. Но долго ли — не знаю. Рассказывайте, что видели. Какая банда? Откуда? Куда пошли?

Но беженцы ничего толком не знали.

Напали ночью, в темноте, стреляли, жгли, кричали. Кто — непонятно. Зеленые? Красные? Белые? Просто мародеры? В степи сейчас было всё перемешано, и никто не мог сказать, где свои, где чужие.

Варя слушала, хмурилась и думала. Двадцать человек. Ночной налет. Сожженные хаты. Это не просто грабеж — это война. И она приходит к их порогу.

Чернобородого мужика звали Афанасий. Он был плотник, из казаков-старообрядцев, с хутора, что стоял в тридцати верстах от Тихорецкой. Жена его, Марфа, была старше его лет на десять, худая, жилистая, с глубокими морщинами на лице и цепкими, светлыми глазами, которые смотрели так, будто видели насквозь.

Нога у Марфы заживала медленно. Варя навещала ее каждый день, приносила мази, меняла повязки, поила отварами. Марфа молчала, но смотрела пристально, изучающе, и этот взгляд Варе не нравился. В нем было что-то древнее, что-то такое, от чего по спине бежали мурашки.

— Чего ты на меня так глядишь? — спросила Варя однажды, не выдержав.

Марфа усмехнулась. Зубы у нее были белые, крепкие — не по годам.

— А ты не знаешь? — спросила она тихо. — Не чуешь?

— Что чуять?

Марфа откинулась на подушки, сложила руки на груди. Взгляд ее стал задумчивым, далеким, будто она смотрела не на Варю, а сквозь нее — в степь, в небо, в саму судьбу.

— Сядь, — сказала она. — Сядь, Варвара Глебовна. Я тебе скажу.

Варя села. В светелке было тихо, только за окном ветер шуршал сухими листьями, да где-то далеко лаяла собака. Марфа молчала долго, так долго, что Варя уже хотела встать и уйти, но что-то держало ее на месте.

— Не казачка ты, — наконец сказала Марфа, и голос ее стал глубже, будто шел из самой земли. — Не казачка. Огонь в юбке. Степной пожар. Беда на двух ногах.

— Ты чего это? — Варя нахмурилась. — Какая беда? Я станицу защищаю, людей учу...

— Знаю, — кивнула Марфа. — И за это тебе спасибо. Но не про то я. Про судьбу твою говорю.

Она помолчала, прикрыла глаза, и Варя услышала, как она зашептала что-то — тихо, неразборчиво, будто молитву, а может, заговор.

— Придет к тебе суженый, — открыла глаза Марфа. — С той стороны, откуда не ждешь. Не из станицы, не из казаков. С чужой стороны придет. Темный, как ночь, дикий, как волк. Ты его на цепи держать будешь. В темнице, в холоде. Кормить будешь, поить, в глаза смотреть. А сама...

Она замолчала, и Варя вдруг почувствовала, как сердце ее забилось чаще, а ладони стали влажными.

— А сама что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— А сама в петлю пойдешь, — выдохнула Марфа. — Или в изгнание. Потому что полюбишь его. Против воли отца пойдешь. Потому что сердце сильнее.

В светелке повисла тишина. Варя сидела не двигаясь, глядя на старуху широко открытыми глазами. Потом вдруг рассмеялась — громко, резко, неестественно.

— Ведунья! — сказала она, вставая. — Ворожба! А еще старообрядцы! Грех это, мать Марфа. А вы, гляжу, не боитесь греха.

Марфа не обиделась. Посмотрела на Варю спокойно, даже ласково.

— Смейся, — сказала она. — Смейся, Варвара. Я свое сказала. А там видно будет.

— А я замужняя, — отрезала Варя. — У меня муж есть. Григорий Кочубей. И не нужен мне никакой суженый с чужой стороны.

— Замужняя, — кивнула Марфа. — А счастья нет. И не будет с тем. А этот придет. Увидишь.

Варя развернулась и вышла, хлопнув дверью. Но смех ее затих, как только она оказалась на улице. Она стояла на крыльце, глядя в серое октябрьское небо, и чувствовала, как где-то глубоко в груди поселился холодок. Не от ветра. От слов.

«На цепи держать будешь... А сама в петлю пойдешь».

— Глупости, — сказала она вслух. — Старуха бредит. Нога у нее гниет, вот и мерещится всякое.

Но той же ночью ей приснился сон. Темный погреб, сырая земля, запах гнили и плесени. И чьи-то глаза — черные, дикие, горящие в темноте, как угли. Она стояла над кем-то, держала в руке цепь, тяжелую, кованную, и не могла ее разжать.

Проснулась она в холодном поту, долго лежала, глядя в потолок, и не могла понять, что страшнее: цепь в руке или то, что она не хотела ее выпускать.

Утром Варя была сама не своя. Ходила хмурая, на вопросы отвечала односложно, ни с того ни с сего сорвалась на Дуняше, которая не так приставила приклад к плечу.

— Ты чего, Варь? — спросила Дуняша, обиженно потирая плечо. — Спала плохо, что ли?

— Нормально спала, — буркнула Варя. — Давай еще раз. И смотри, не кривись. Враг тебя жалеть не будет.

Дуняша вздохнула, но послушалась. Варя отошла в сторону, прислонилась к плетню и задумалась.

«На цепи держать будешь», — крутилось в голове. Глупость. Чушь. Бабьи сказки. Но слова засели, как заноза, и Варя никак не могла их выковырять.

Она подняла глаза на станицу. Дома стояли тихие, настороженные, будто прислушивались к степи. Женщины расходились по дворам, таская ведра с водой, покрикивая на детей. Дед Еремей сидел на завалинке, чистил винтовку, что-то бормотал себе под нос. Все было как всегда. Но Варе казалось, что в воздухе висит что-то — неясное, тревожное, как запах гари перед пожаром.

— Варвара Глебовна! — крикнул дозорный с колокольни. — Конные! Со стороны Дона!

Варя встрепенулась. Сердце ухнуло.

— Сколько?

— Трое! Свои, кажись! Наши!

Она рванула к воротам, на ходу выхватывая наган. Трое всадников приближались быстро, поднимая облако пыли. Первый — молодой казак, которого Варя узнала сразу: Петро, сын урядника, ушедший с отцом. За ним — двое других, помоложе, с хуторов.

Петро осадил коня у самых ворот, конь захрапел, вздыбился, но казак удержал.

— Варвара Глебовна! — крикнул он, спрыгивая на землю. Лицо у него было бледное, глаза дикие, на щеке — запекшаяся кровь. — Беда!

— Что? — Варя схватила его за плечо. — Что случилось? Где батька? Где наши?

— Атаман живы. Но бой был страшный. Зеленых много. Мы их погнали, но они ушли в степь. Атаман сказал: передать — готовьтесь. Могут к вам податься. Они теперь злые, голодные. Им терять нечего.

Варя отпустила его, отступила на шаг. Внутри все похолодело.

— Сколько их?

— Сотня, может, больше. Мы два десятка положили, но остальные ушли. Идут вдоль Дона, хутора жгут. Следующий — вы.

Варя обернулась. За ее спиной стояли женщины — те, кого она учила рубить лозу и стрелять по бутылкам. Они смотрели на нее, и в глазах их был страх. Такой же, как в ее собственной груди.

Но Варя не имела права бояться.

— Слушайте меня, — сказала она громко, чеканя каждое слово. — Усилить дозоры. Вдвое, втрое. На ночь выставлять караулы по краям станицы. Проверить все винтовки, все шашки. Бабам — детям и старикам в подвалы собраться, на случай налета. Дед Еремей!

— Здесь я, — старик поднялся с завалинки, опираясь на костыль.

— Организуй оборону по периметру. Расставь людей. Я проверю.

— Сделаю, — кивнул Еремей, и в глазах его не было обычного ворчания, только суровая решимость.

Варя повернулась к Петро:

— Отдыхайте. Завтра с рассветом — обратно к батьке. Скажешь: держимся. Не подведем.

Петро кивнул, повел коня к конюшне. Варя осталась стоять у ворот, глядя в степь. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровый цвет. Ветер стих, и наступила та особенная тишина, которая бывает перед бурей.

«Придет к тебе суженый с той стороны, откуда не ждешь», — вспомнилось вдруг.

Варя тряхнула головой, отгоняя наваждение. Сейчас не время для бабьих сказок. Сейчас время для стали, крови и воли.

Она сжала рукоять нагана, повернулась и пошла в станицу — проверять караулы, расставлять дозоры, готовить людей к бою.

За ее спиной медленно садилось багровое солнце, и тени от плетней вытягивались длинными, черными пальцами, тянулись к домам, к церкви, к кургану за околицей.

Степь молчала. Но это молчание было страшнее любого крика.