Церковь стояла на взгорке, старая, беленая, с облупившимся куполом и покосившимся крестом. Служил отец Паисий — древний старик, который уже плохо видел и путал слова, но его уважали за долгую службу и доброе сердце.

Варя стояла под венцом и смотрела в пол. Григорий был рядом — пахло от него дорогим табаком и конским потом, смешанным с дешевым одеколоном. Он держал ее за руку — сухо, крепко, как держат повод. Не нежно, а собственнически.

— Раба божия Варвара... — гудел отец Паисий, и слова плыли над Варей, как тяжелые облака.

Она не слушала. Она смотрела на носки своих сапог — новых, кожаных, со скрипом, — и думала о степи. О том, как там сейчас пахнет полынью и сухой травой. О том, как ветер гонит ковыльные волны, и можно стоять на кургане, раскинув руки, и чувствовать себя свободной. А здесь, под этим венцом, она задыхалась.

— Обручается раба божия...

Григорий надел ей кольцо на палец. Кольцо было золотое, тяжелое, чужое. Варя сжала кулак, и кольцо впилось в кожу, как кандал.

Она подняла глаза. Встретилась взглядом с отцом, который стоял у свечного ящика, строгий и прямой. Корнилов кивнул — одобрительно, требовательно. Мол, терпи, дочка. Терпи, казачка.

Варя отвернулась.

Свадебный пир гулял в атаманском курене и во дворе. Столы ломились: заливная осетрина, жареный поросенок, вареники с вишней, брага, горилка, какие-то наливки в пузатых графинах. Станица гуляла вовсю — казаки пили до хрипоты, казачки пели протяжные песни, дети визжали под ногами.

Варя сидела во главе стола, рядом с Григорием, и смотрела в тарелку. Она не пила, не ела, только крутила в пальцах краюху хлеба, кроша ее в мелкую труху. Григорий пил много, но держался — только лицо наливалось краской и глаза становились еще более холодными, словно лед подтаивал, обнажая сталь.

— Что ж ты, Варвара, невесела? — спросил он вполголоса, наклоняясь к ней. Дыхнул перегаром. — Аль не рада?

— Рада, — ответила Варя, не поднимая глаз. — Очень рада.

— Гляди у меня, — тихо сказал он, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего Варе захотелось схватить со стола нож. — Ты теперь моя жена. Не отцова дочка. Моя. Забудешь про шашку да про казачат — бабье дело теперь, бабой будешь.

Варя медленно подняла голову. Посмотрела ему в глаза. Долго, спокойно, так, что Григорий почему-то отвел взгляд первым.

— Бабой буду, — сказала она ровно. — А ты — казаком. Война придет — иди воюй. А я дом постерегу.

Григорий хотел что-то ответить, но в этот момент поднялся Степан Кочубей. Он был пьян — лицо красное, глаза мутные, но держался еще твердо.

— Гости дорогие! — рявкнул он, стуча чаркой по столу. — За молодых! Чтоб жили богато, детей нарожали, станицу нашу множили!

— Горько! — заорали казаки.

— Горько! Горько!

Варя стиснула зубы. Григорий наклонился к ней, но она отстранилась, сделав вид, что поправляет фату. По столу прошел ропот — не по-людски это, когда молодая от поцелуя отворачивается. Кочубей нахмурился.

— Э, — сказал он, и в голосе его послышался металл, — это что ж за порядки? Молодая не целуется? Аль мы не по-людски гуляем?

— Целуется, — бросил Григорий и дернул Варю за руку, притягивая к себе. Поцеловал грубо, сухо, почти в угол губ. Варя не сопротивлялась. Сидела каменная, с закрытыми глазами.

По столу прокатилось одобрительное «любо!», но Кочубей не успокоился. Он поднялся из-за стола, прошелся вдоль, пьяно покачиваясь, и остановился напротив стены, где висело оружие. Взгляд его упал на шашку Корнилова — старую, в потертых ножнах, висевшую на самом почетном месте.

— А это что? — спросил он, кивая на шашку. — Атаманова гордость? Давно на нее гляжу. — Он повернулся к Варе, прищурился. — А ну, невестка, покажи уважение. Сними отцовскую шашку со стены. Передай свекру. В знак того, что отцовская власть кончилась, началась мужнина.

В зале стало тихо.

Все знали, что значит снять шашку со стены в казачьем доме. Это не просто оружие. Это символ рода, мужской чести, защиты. Снять шашку — значит признать над собой чужую волю. Отдать себя.

Варя медленно поднялась.

— Не сниму, — сказала она тихо, но так, что слышали все.

Кочубей побагровел.

— Что?! — заорал он. — Ты кому перечишь, девка? Ты кто такая есть, чтоб свекру перечить?!

— Я — дочь атамана Корнилова, — Варя выпрямилась, и в голосе ее зазвенела сталь. — И шашка отца останется там, где он ее повесил. А власть мужнина... — она обернулась к Григорию, который смотрел на нее с ненавистью, — власть мужнину надо мной еще доказать надо.

— Ах ты ж... — Кочубей рванулся вперед, но Григорий перехватил отца за плечо.

— Батя, — сказал он холодно, — не надо. Сами разберемся.

В зале стояла гробовая тишина. Гости молчали, опустив глаза. Кто-то кашлянул в кулак. Кто-то перекрестился.

И тут поднялся Корнилов.

Он подошел к дочери медленно, тяжело, и каждый его шаг отдавался в груди Вари ударом сердца. Остановился напротив. Смотрел долго, не мигая.

— Варвара, — сказал он, и голос его был страшен своей тишиной, — сыми шашку. Сыми, пока я добром прошу.

— Нет, батя, — прошептала она. — Не сниму.

И тогда Корнилов ударил.

Не сильно — так, как бьют провинившегося щенка, чтобы вразумить, а не покалечить. Открытой ладонью по щеке, чтоб голову повернуло. По залу пронесся вздох — бабы ахнули, казаки замерли.

Варя не пошатнулась. Медленно повернула голову обратно, подняла глаза на отца. Щека горела, на скуле проступило красное пятно. Но она не заплакала. Только смотрела на отца долгим, тяжелым взглядом, в котором не было ни боли, ни обиды. Была только ненависть. Глубокая, холодная, как донская вода зимой.

— Спасибо, батя, — сказала она чуть слышно. — Век не забуду.

Корнилов постоял, глядя на нее, потом развернулся и вышел из-за стола, не сказав больше ни слова. Кочубей довольно хмыкнул, сел на место, налил себе полную чарку.

— Вот так, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому. — Умеет атаман дочь воспитывать. По-нашему, по-казачьи.

Варя села. Руки ее дрожали, но она спрятала их под столом, сжала в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Она не смотрела на отца, не смотрела на мужа. Она смотрела на шашку, висевшую на стене, и мысленно клялась ей в чем-то, чего не могла сказать вслух.

Наутро в станицу прискакал гонец.

Конь был взмыленный, всадник — молодой казак из соседнего хутора — спрыгнул на землю, даже не привязал коня, бегом кинулся к атаманскому дому. Через десять минут по станице забили тревогу.

Варя услышала звон из окна свекрова дома. Она выбежала во двор, когда отец уже собирал круг. Мужчины толпились у церкви, говорили громко, тревожно. Гонец, бледный, с пересохшими губами, докладывал атаману:

— Зеленые, ваше высокоблагородие! Налетели ночью на хутора за Каменным Яром. Два хутора спалили, скотину угнали, баб... — он запнулся, сглотнул, — баб поругали. Имущество пограбили. Сотня их, не меньше. Идут вверх по Дону.

Корнилов стоял перед строем, седой, страшный в своей ярости.

— Собирайтесь, хлопцы! — крикнул он, и голос его перекрыл гул толпы. — Через час выступаем. Догоним гадов, пока они далеко не ушли. По коням!

Варя, услышав это, рванулась вперед. Она пробилась сквозь толпу женщин, встала перед отцом, глядя ему в лицо.

— Батя, возьми меня с собой! — сказала она, и голос ее звенел. — Я стреляю не хуже любого казака, рублюсь — сам знаешь. Я пригожусь!

Корнилов посмотрел на нее сверху вниз. В глазах его не было ни капли той отцовской боли, что мелькнула вчера. Одна только сталь.

— Твое место здесь, — сказал он глухо. — Ты баба. И жена. Будешь станицу стеречь с бабами. Поняла?

— Батя...

— Я сказал! — рявкнул он так, что Варя невольно отшатнулась. — Ступай, не позорь!

Она стояла, стиснув зубы, и смотрела, как мужчины садятся на коней. Григорий прошел мимо, даже не взглянув на нее, и только бросил свекрови, Федоре Петровне, которая стояла на крыльце, поджав губы:

— Присматривайте за строптивой, маман. Чтоб без меня глупостей не наделала.

Федора Петровна кивнула, сложив руки на груди, и бросила на Варю острый, колючий взгляд.

Варя стояла посреди двора, в тонком платке, босая, и смотрела, как отец, муж и сотня казаков уходят в степь, поднимая рыжую пыль до самого неба.

Сердце ее колотилось где-то в горле. В ней боролись два чувства: злость на отца, который снова отодвинул ее на "бабье место", и странное, почти запретное облегчение.

Они ушли.

Мужчины ушли.

В станице остались женщины, старики и дети. И Варя, которая с детства не играла в куклы, а тренировалась с шашкой.

Она стояла на пыльной улице, и ветер трепал ее волосы, выбившиеся из-под платка. В груди разгоралось что-то горячее, опасное. Она еще не знала, что это. Но чувствовала: время ее придет.

Она еще покажет, на что способна "баба".

Варя медленно повернулась и пошла в дом Кочубеев. Шла она не как покорная сноха, а как хозяйка, которая только ждет своего часа.

И где-то глубоко в душе она знала: этот час настанет.