Август в станице Тихорецкой выдался на диво сухой и теплый, будто само небо не хотело портить казакам свадебный пир. Листья в ярах за станицей стояли еще зеленые, лишь кое-где тронутые ржавчиной, и Дон-батюшка катил свои мутные воды неспешно, лениво, как сытый барин после обеда. Воздух пах яблоками, медом и той особенной осенней прелью, когда все вокруг словно замирает перед долгой зимой.

Но в станице не замирали. Гудели, как растревоженный улей.

Уже вторую неделю в атаманском курене толклись бабы с узлами, мужики сколачивали столы во дворе, а в печах пекли такие караваи, что запах разносился до самого дальнего кордона. Варвара Глебовна Корнилова выходила замуж за Григория Степановича Кочубея, и станица готовилась гулять так, как не гуляла с той поры, когда самого атамана молодого женили.

Только одна душа в этой суете не радовалась.

Варвара сидела у окна в своей светелке и смотрела, как во дворе режут барана. Кровь хлестала в подставленный таз, баран бился в сильных руках деда Еремея, и Варя смотрела на это с каким-то тоскливым оцепенением. Ей казалось, что она — тот самый баран, которого ведут на заклание. И никто не спросит, хочет ли она.

На ней было надето новое платье — темно-вишневое, с вышивкой по вороту, какое носят замужние казачки. Мать Григория, Фед

о

ра Петровна, собственноручно выбирала ткань, и Варя ненавидела это платье так же, как ненавидела все, что пришло в ее жизнь за последний месяц. Платье было красивым. Но оно душило. Под мышками жало, в груди теснило, и казалось, что в нем не вздохнуть полной грудью.

— Варенька, Христа ради, улыбнись! — в светелку вплыла тетка Аграфена, отцова сестра, женщина круглая и суетливая, с вечно встревоженным лицом. Она поправляла на Варе фату, кружевную, легкую, которая казалась Варе тяжелее любой кольчуги. — Жених-то какой! Из какой семьи! Не каждая казачка такую долю получит. А ты сидишь, как на похоронах.

— А это и есть похороны, — тихо сказала Варя, не отрывая взгляда от окна. — Моей вольной воли похороны.

— Тьфу на тебя, глупая! — тетка перекрестилась мелко, истово. — Волю ей, видите ли, подавай. Казачья жена — не вольная казачка. Дом, дети, муж. Это и есть бабье счастье.

Варя промолчала. Она знала, что тетка говорит то, что ей велит говорить отец. Аграфена была доброй женщиной, но слабой. Она всегда делала так, как велят старшие, и никогда — так, как велит сердце. Варе казалось, что от этого теткино лицо приобрело тот самый постоянный испуганный вид, будто она всю жизнь ждет подзатыльника.

Снизу, из горницы, донесся тяжелый топот. Вошел отец. Глеб Корнилов был в новой черкеске, при шашке, при кинжале, усы расчесаны, седая борода подстрижена. Смотрел он на дочь тяжело, исподлобья, и в этом взгляде не было ни радости, ни гордости — одна суровая решимость.

— Готова? — спросил коротко.

Варя поднялась. Платье скрипнуло накрахмаленной юбкой.

— Нет, — сказала она.

Аграфена охнула и отступила к стене.

— Батя, — Варя сделала шаг к отцу, и голос ее, вопреки ожиданию, не дрогнул, — не отдавай меня за него. Я не люблю Григория. И он меня не любит. Я для него — табун, приданое, земля. А для тебя — ...

— Для меня ты — дочь казачья, — перебил Корнилов. Голос его был тяжел, как свинец. — А дочь казачья не перечит отцу. Я слово дал. Станица знает. Кочубей знает. Обратного хода нет.

— А если я сбегу? — Варя смотрела ему прямо в глаза. — Если уйду в степь? В монастырь? В петлю?

Корнилов шагнул к ней так быстро, что она не успела отшатнуться. Схватил за подбородок, сжал, заставил смотреть на себя.

— Не позорь род, — сказал он тихо, страшно. — Казачка не смеет прекословить. Муж уйдет на войну — ты дом держать будешь, хозяйство, детей растить. А не шашкой махать да казачат на спину класть. Ты — баба. Забудь, чему тебя ветром надуло.

Она молчала. Подбородок горел от его пальцев, но она не отвела взгляда. Только губы сжала в тонкую нитку.

— Я не хочу быть бабой, — выдохнула наконец.

— А кто тебя спрашивает? — Корнилов разжал пальцы, отступил. Лицо его дернулось, и на миг Варе показалось, что она видит в отцовских глазах что-то, похожее на боль. Но мгновение прошло, и перед ней снова стоял атаман — твердый, как камень, непрошибаемый, как старый дуб. — Собирайся. Через час едем в церковь.

Он вышел, не оглядываясь. Аграфена бросилась поправлять сбитую фату, причитать, всхлипывать. Варя стояла посреди светелки, смотрела на дверь, за которой исчез отец, и чувствовала, как внутри нее что-то обрывается. Или, наоборот, застывает. Сжимается в кулак.

Она не заплакала. Она не плакала с тех пор, как в пять лет поняла, что слезы не вернут мать. Варя медленно подошла к стене, где на кованом гвозде висела отцовская шашка — та самая, старая, с выщербленным лезвием, которой она клала на лопатки казачат. Протянула руку, коснулась холодной рукояти.

— Прости, — шепнула она клинку. — Не забывай меня. Я вернусь.

Она сняла шашку со стены, подержала в руках, чувствуя привычную тяжесть, и передала тетке.

— Спрячь, — сказала коротко. — Под матрац. Чтоб никто не нашел.

Аграфена хотела возразить, но, встретив Варин взгляд, осеклась и молча приняла оружие, торопливо унося в спальню.

Варя еще раз посмотрела в окно. Там, внизу, Григорий Кочубей, наряженный в черную черкеску с серебряными газырями, принимал поздравления от станичников. Он был высок, статен, с густыми черными усами и холодными серыми глазами, которые смотрели на мир свысока, будто все вокруг были его должниками. Варя смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме глухой, тяжелой пустоты.

«Товар», — подумала она. — «Меняют товар. Табун на меня, я на него. И никто не спросил».

Она надела фату, поправила платье и вышла. Ноги несли ее сами. Сердце молчало.