Место для привала нашлось скверное, но лучше вокруг не было. Небольшая каменная полка под нависающим уступом, с одной стороны прикрытая валунами, с другой — кустами и осыпью. Ветер сюда почти не добирался. И костерок можно было развести так, чтобы огонь нельзя было заметить издали.

Громила натаскал сухого кустарника. Физиономия у него при этом была настолько кислая, будто он наелся несвежей простокваши. Не нравилось ему то обстоятельство, что я приказал остановиться. Очень не нравилось.

Однако я не обращал на это никакого внимания.

Я выскреб из щелей под камнями суховатый мох, высохший навоз и всё, что могло быстро заняться. Разжигали молча. Латиф тоже помалкивал. Сидел возле расположившегося не так далеко от нас Шера. Придерживал тому голову, помогая попить воды, и смотрел на нас так, будто ждал, что вот-вот кто-нибудь из нас скажет: всё, хватит, пора резать им глотки и расходиться по домам.

Шер лежал чуть в стороне, укрытый старой кошмой и моей плащ-палаткой. После остановки он почти сразу провалился в забытьё. Иногда вздрагивал, хмурился, шевелил губами, но глаз не открывал. Дышал тяжело. Нехорошо. И я уже понимал: без нормальной помощи мы его не дотащим. Но и бросить его здесь значило оставить в горах целый ворох ответов, которые мог дать нам этот душман.

Когда вода в котелке начала подрагивать, я полез в вещмешок.

Громила заметил это сразу.

Он сидел напротив костра, на корточках, широко расставив ноги, и грел руки. Было не сильно холодно, и казалось, что боец делает это не по необходимости, а скорее от привычки. На лице у него всё ещё читалась усталость после недавнего боя. Щека, располосованная каменной крошкой, припухла. Губы Громилы казались сухими и обветренными. Но взгляд оставался все таким же цепким, тяжёлым. И очень, ну прямо-таки очень недовольным.

Я достал оман.

Сухие веточки, жёсткие, тонкие, серо-жёлтые, походили на какую-то дрянь, которую обычно выбрасывают без всякого сожаления. От них шёл резкий, терпкий запах — скорее даже не травяной, а какой-то лекарственный, с неприятной горечью.

Громила тихо выругался.

— И что? Ты вот это заваривать собрался? А, товарищ прапорщик? — спросил он.

— Подкинь в огонь еще чуть-чуть, — сказал я вместо ответа.

Он покачал головой, принялся ломать и подсовывать в костер новые веточки. И при этом не сводил глаз с омана у меня в руке.

— Товарищ прапорщик… ну на хрена?

Я сел ближе к костру, положил оман на плоский камень и начал крошить его рукоятью ножа. Ветки ломались с сухим треском. Некоторые не ломались — крошились в труху. Горький запах стал сильнее. Даже Латиф оглянулся. Видимо, учуял.

— На хрена, — повторил Громила уже тише. — Мы чуть не сдохли сегодня. Тебя духи едва не достали. Теперь вон… белый весь, как мука. А теперь ещё вот это?

Я не ответил.

Потому что отвечать, по большому счёту, было нечего.

Он посидел ещё несколько секунд. Потом зло ткнул щепкой в угли.

— Из-за какой-то дряни в горы полезли. Духов притащили. Сами едва кони не двинули. И всё тебе мало.

— Мало, — сказал я.

Громила хмыкнул, но совсем не весело.

— Ну да. Тебе всегда мало. Всегда куда-то тебе надо залезть, товарищ прапорщик. Вон, другие, если ранит, сидят себе спокойно на заставе. Ждут, пока заживет. Кашу жрут, да таблетками, что им Чума подает, закусывают… Один ты лезешь, куда не надо.

Я вскинул на него глаза.

— Передай котелок.

Громила вздохнул, но передал.

— Лучше бы сидел сейчас на заставе, — продолжил причитать он. — Бок зализывал. А ты, бляха, по склонам скачешь, будто бессмертный…

Я стряхнул размятый оман в котелок.

Вода, которую громила предварительно туда налил, почти сразу потемнела. На поверхность всплыла бурая муть. Запах стал ещё гуще, сделался каким-то травянисто-тошнотным.

Громила скривился.

— И ты, товарищ прапорщик, это пить собрался?

— Да.

Он засопел носом. Отвёл взгляд в сторону, на костёр. Несколько мгновений молчал. Потом заговорил уже не зло. Теперь голос его сделался каким-то тяжелым. Горьким.

— Не пей.

Я поднял голову.

Он сидел, сутулившись, и смотрел в огонь. Будто ему так проще было говорить то, что говорить он не хотел.

— Эта дрянь тебя угробит, — сказал он. — Ты ж слыхал, че этот Шер про нее говорил? «Сердце бежит быстрей, чем может человек». А ты… Ты сейчас, товарищ прапорщик, уж извини… Даже бегать не мастак.

— Так надо, — сказал я, устанавливая котелок меж углей.

— Кому надо? — он зло потёр ладонью подбородок. — Для чего надо?

Я не ответил.

Громила вдруг как-то скуксился, и показалось мне, будто он стал меньше, чем обычно. Словно раз — и усох. И голос его тоже «усох», сделавшись не таким басовитым, как раньше.

— Другое нам надо… Надо, чтоб ты остался живой, товарищ прапорщик. Надо, чтоб ты был на заставе.

Я медленно поднял на него свой взгляд.

Мда… Громила не был человеком… таких слов. Он либо глупо шутил, либо матерился, либо молча делал то, что от него требовалось. Дать в морду без разговоров — это для него было легче легкого. Но говорить подобные вещи… Вот что на самом деле требовало от этого могучего, хоть и еще совсем молодого бойца, настоящих усилий. Не физических, которых он мог приложить сколько влезет. А душевных.

— Дима Горохов не прав был, — проговорил он, так и не поднимая глаз. — Не прав, когда говорил, что ты, как все наши офицеры… Да и…

Громила кашлянул.

— Да и про офицеров он ошибался. Вижу я, как все на заставе рискуют. Как все готовы… друг за друга горой, в общем. А ты, товарищ прапорщик, первый из таких.

Он сглотнул. Продолжил, немного повременив:

— Ты… Ты без всяких разговоров тогда, от той ловушки у кишлака, Фокса спас. Без раздумий заступился за нас перед Димой… Хотя… Хотя другие командиры его до усрачки боялись. И… И в бою ты никогда за чужими спинами не прячешься.

Я молчал, помешивая начинавшее подкипать вариво в котелке.

— Ты наш, Саша, — поднял взгляд Громила. — Наш. А мы наших на смерть не бросаем. Никогда.

Он сплюнул в сторону, будто хотел выплюнуть и собственную неловкость вместе со слюной.

— Не пей, товарищ прапорщик. Не надо. Ну куда ты спешишь? Без тебя завтра мир не рухнет. Застава тоже не рухнет. А как заживешь, так все пойдет по-старому.

Я покачал головой.

— Я не могу не пить, Сергей.

Громила выругался вполголоса. Потом спросил:

— Почему? Почему не можешь?

Я немного помолчал.

— Со дня на день придёт приказ, — сказал я. — С нашей заставы выделят людей. Небольшую группу, чтобы поддержать спецназ КГБ. Задача — вернуть американца, которого мы потеряли на дороге, под Чахи-Аб. И вытащить из плена моего брата.

Громила сначала расширил глаза от удивления, но ничего не сказал. Некоторое время он молчал. Потом взгляд его похолодел. Сделался мрачным и задумчивым.

— За братом… — повторил он. — Ты хочешь пойти сам?

— Я не хочу. Я пойду. Но в таком состоянии, как сейчас, рейда не вынесу. Потому эта дрянь мне и нужна, — я указал на котелок.

Громила медленно выдохнул. Теперь до него дошло. Дошло, зачем я пошел за травой. Почему не лёг выздоравливать после ранения. Почему у меня морда такая, будто мне уже и смерть совершенно неинтересна.

— Так вот оно что, — сказал он.

Я кивнул.

— Да.

Он помолчал. Потом спросил:

— А кто пойдет?

— Я и трое добровольцев.

— А Зайцев? — нахмурился Громила. — Зайцев же не отпустит. Он за каждого бойца на заставе печется. Нас и так немного на такую зону.

— У Зайцева нет выбора, — покачал я головой. — Будет прямой приказ штаба мангруппы.

— И… И ты будешь решать, кого взять с собой? — спросил Громила тихо и как-то неуверенно.

— Пойдут добровольцы. Те, кто согласятся. Если таких не найдется, то группу утвердят приказом штаба. Но надеюсь, до этого не дойдет.

— Угу… — буркнул Громила задумчиво и даже немного угрюмо.

— Я предложу места в группе Фоксу, Диме Горохову, — я глянул на Громилу, — и тебе. Если вы согласитесь, вот это и будет спецгруппа, приданная в помощь спецназу КГБ.

При упоминании Горохова он нахмурился.

— Думаешь, Димона щас правильно будет на такое задание брать? Он в последнее время сам… Хм… Не свой.

— Он хороший солдат, Сережа. Один из лучших на заставе. Надежный человек, который умеет обеспечивать результат. А и мне, и КГБ нужен результат.

— Что-то не кажется он мне сейчас надежным, — с явным сомнением проговорил Громила.

— Он справится. Ему придется справиться.

Громила долго смотрел на меня. Потом опустил глаза.

— Значит… Добровольцы, так? Приказа отправить именно нас не будет?

— Если не хочешь идти, я не стану тебя заставлять, — проговорил я, снимая котелок с огня.

Отвар стал почти чёрным. Сделался густым, как плохой чай.

Громила наблюдал за каждым моим движением. Молчал. Просто смотрел затем, как я процеживаю получившееся вариво сквозь марлевый бинт, переливая отвар из одного котелка в другой.

— А куда придется идти? — спросил тихо Громила.

— И мой брат, и Стоун должны быть у одного работорговца по имени Махди. В горах у него есть стоянка, а за перевалом, вне зоны ответственности заставы — дом. В одном из тамошних кишлаков.

— Понятно, — несколько гундосо сказал Громила. И снова замолчал. Но не надолго. — Если я не пойду, — снова заговорил он тихо, — то буду последним сукиным сыном, Саша.

Я отставил горячий котелок, на дне которого осталась одна только муть. Глянул на Громилу.

— Спасибо, Сергей.

Громила, кажется, засмущался. Отвел глаза и как-то странно зашевелился, будто ему стало совсем неудобно сидеть на корточках перед огнем.

— Ты это… Извини меня, товарищ прапорщик.

— За что это?

— Ну… За то, что козлил всю дорогу. Я ж не знал, зачем тебе все это надо. Думал, честно говоря, ты какой-то дурью занимаешься. Ну вот и…

— А теперь что думаешь?

Громила вздохнул. Помолчал.

— Я в семье один остался, — сказал он вдруг. — Старшая сестра, когда еще дитем была, померла от какой-то болячки. Уж и не помню от какой. А батька с мамкой уже никого кроме меня не родили.

Громила осекся. Помолчал немного. Я молчал тоже. Просто ждал, пока остынет отвар.

— Короче… Повезло твоему брату, товарищ прапорщик, — Громила говорил так, будто слова ему приходилось выдавливать неимоверным усилием воли. — Что у него такой… брат. — Голос Громилы сделался вдруг как-то глуше, и он добавил: — Я бы тоже хотел, чтоб у меня такой был. Который за меня и в огонь, и в воду. И что б так, что на все остальное плевать…

Я поднял котелок. Он был заполнен отваром где-то на треть. Черная вода внутри исходила вонючим паром. Я подул на нее.

Громила сразу напрягся.

— Саня.

— М-м-м?

— А если тебе от этой дряни только хуже станет?

Я посмотрел в чёрную жидкость. В ней дрожали отблески костра. Горький пар бил в лицо.

— Вот сейчас и узнаем, — сказал я.

И сделал маленький глоток.

* * *

Ночью горы звучали по-другому.

Днём в них всегда было что-то живое: ветер, камни, крик птицы, далекий лай, людские голоса, если повезёт. Ночью всё это исчезало или становилось тише, и на первый план выходило другое — сухой шорох осыпи под сапогом, редкий стук камешка, который сорвался и покатился вниз, собственное тяжелое дыхание, казавшееся теперь невероятно громким в тишине. Слишком громким. От таких звуков пространство вокруг казалось то ближе, то дальше, чем было на самом деле. Будто сама ночь то подступала вплотную, то отъезжала прочь.

«Да, — подумал Фокс, — горы теряют ночью свою „живость“. И становятся таинственными. И от того — более опасными».

Фокс шёл первым.

Шёл быстро, но не так, чтобы угробить людей на первом же спуске. Автомат держал на груди, ствол чуть вниз. Пихта дышал где-то справа за спиной. Клещ шёл третьим и уже дважды едва не навернулся со склона, за что Штык негромко, но зло обещал ему свернуть шею, если тот ещё раз загремит камнями на полсклона. Кочубей молчал. Как обычно. Только один раз спросил, далеко ли ещё до той развилки, с которой Селихов и Громила должны были свернуть на предгорья. Фокс ответил: скоро. И на этом разговор закончился.

Не до разговоров было.

Зайцев, отправляя их на поиски, внешне держался спокойно, по-офицерски деловито. Даже слишком деловито. Но Фокс уже давно научился различать, когда у бывшего замбоя, а ныне врио начзаставы пошаливают нервы. И сейчас они пошаливали крепко. И все потому, что Селихов с Громилой не вернулись до заката. Потому что на заставе и без того всё висело на соплях. Потому что днем в расположение прибыли незнакомые офицеры. И были они явно не из тех, кто ездит по заставам от скуки.

Фокс вспоминал их, этих странных офицеров, уже в третий раз за дорогу.

Их было двое. Носили они простую полевую форму без знаков различия. Один — лет сорока, спокойный, с таким лицом, будто его вообще ничего не могло удивить. Второй — молодой. Лейтенант, наверное. Такой сухой, неприятный. Не злой даже, а какой-то выскобленный изнутри. Высокомерный, что ли. Такие не кричат на солдат. Им это не нужно. Они и так знают, как на тебя надавить, чтоб стало ой как туго.

Они прибыли на пограничном УАЗике, привезли с собой свои баулы. Да такие, что Фоксу показалось, офицеры решили остаться на заставе до конца войны. Фоксу это не понравилось.

Потом вновь прибывшие долго сидели у Зайцева. Потом Фокс видел, как раздраженный замбой долго спорил о чем-то с Искандаровым за землянкой КП. Фокс не слышал слов. И не надо было. И так было видно: решают что-то серьёзное. Такое, где уже не до заставских мелких дрязг.

А потом Селихов пропал в горах.

Фокс сжал зубы.

Селихов.

Ещё недавно это имя внутри него отзывалось совсем не так, как теперь. Слишком многое произошло за последнее время. Слишком многое успело сдвинуться. И всё равно, сколько бы он ни напоминал себе, что он человек Горохова, что у них своя линия, своя правда, своя обида на прапорщика, — в момент, когда Зайцев приказал: «Найди их», Фокс не думал ни о Горохове, ни о заставской политике. Думал только об одном: лишь бы успеть.

И теперь Фокс понял — кончилась «особость» первого мотострелкового отделения. Кончилась, потому что больше никто не верил в «свою линию», в Горохова, в «свою правду». Все они, как один, рьяно двинулись в горы, чтобы найти прапорщика Селихова. Найти его, потому что он был своим. Потому что он стал своим. И потому что показал им — «не своих» больше на заставе нет.

И Фокс теперь точно знал это. Потому что помнил, что чувствовал, что думал, когда видел, как душманы убивают пограничников на Иголке. Никто из погибших не был для него теперь чужим.

Он поднял руку.

Все сразу встали.

Впереди тропа ломалась, уходя между двумя тёмными скальными зубьями. Там звук всегда врал. Один человек мог показаться троими, а трое — будто вообще исчезали во мраке. Фокс прислушался.

Было тихо.

Только ветер где-то выше шевелил сухой травой.

— Дальше осторожнее, — сказал он вполголоса.

Клещ хмыкнул.

— Да мы и так, как на цыпочках, ёлки…

— Завались, — тут же бросил Штык.

Клещ, на удивление, не огрызнулся.

Пошли дальше.

Фокс чувствовал, как усталость начинает впиваться в мышцы ног. Мерзкая усталость. Пока еще мелкая. Такая, когда икры сначала просто тяжелеют, потом становятся деревянными, а ты всё равно переставляешь их дальше, потому что иначе нельзя. Дышалось уже через раз суше, чем хотелось бы. Но останавливаться не тянуло. Наоборот. Чем дольше они никого не находили, тем упорнее пробирались вверх по тропе.

Пихта вдруг сказал тихо:

— Слышь.

Фокс не обернулся.

— Что?

— Впереди.

Он уже и сам увидел.

На тропе, метрах в тридцати, между двух черных камней, маячил человек.

Один.

Сначала Фокс решил, что ему просто померещилось движение в сумерках. Но нет — силуэт был живой. Качнулся. Сделал шаг. Потом ещё один. Шёл тяжело, будто бы совсем недавно перенес мощнейшее напряжение и еще не успел отдохнуть.

Фокс мгновенно опустился на колено и вскинул автомат.

Остальные сделали то же самое. Без команды.

— Стой! — крикнул он. — Кто идёт?

Человек не ответил.

Только пошатнулась ещё сильнее.

Штык сместился чуть левее, чтобы лучше взять сектор. Клещ судорожно дышал где-то справа. Пихта уже целился человеку в грудь.

— Стой! — повторил Фокс жёстче. — Стрелять буду!

Тот наконец остановился.

Покачнулся. Поднял голову.

Лица было не разобрать, только силуэт. Широкий. Тяжёлый. Идёт с автоматом, но держит его не наготове, как враг, а на плече, словно бы и не собираясь пускать оружие в дело.

Фокс сузил глаза.

Потом выругался себе под нос.

— Не стрелять, — сказал он быстро. — Это свой.

Фокс поднялся первым.

Побежал к человеку не сразу. Сначала пошел быстрым шагом. Потом всё-таки сорвался. Остальные пустились следом.

Когда между ними осталось метров десять, человек впереди споткнулся и чуть не рухнул на колено. Только тогда Фокс окончательно узнал его.

Это был Громила.

Лицо у того было серое, мокрое, будто его умыли и тут же обваляли в пыли. Волосы под панамой слиплись. Губы побелели. Дышал он ртом — жадно, надрывно, как после долгого бега или тяжелой рукопашной схватки.

Фокс подлетел к нему, схватил за локоть.

— Ты один? — спросил он первым делом. — Почему ты один⁈

Громила попытался ответить. Не вышло. Он только хватанул ртом воздух.

Штык и остальные уже подбегали следом. Клещ едва не врезался в них обоих.

— Да отойди ты, — рыкнул на него Штык.

Фокс встряхнул Громилу за плечо.

— Что случилось, Серега? Почему ты один? Где Селихов?

От автора:

* * *

Новый хит от Дамирова!

Самый опасный маньяк страны сбегает из мест заключения. Остановить его может только следователь Илья Мороз. Но он давно ушёл из системы, прячется в глухой деревушке и доит козу

ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/580210