Громила всё ещё держал их на мушке.

Держал так, будто одного моего слова хватит, чтобы он нажал на спуск и прошил обоих — и Латифа, и Шера — одной длинной очередью.

После боя его всегда ещё какое-то время трясло изнутри. Снаружи же Громила, наоборот, казался только спокойнее прежнего. Но я уже неплохо знал этого бойца. В тесном мужском коллективе люди раскрываются быстро. Потому я понимал, что, несмотря на всю эту внешнюю собранность, у него внутри всё ещё кипит кровь.

Латиф сидел на земле, весь сжавшийся. Какой-то маленький. Лицо у него было белое, под скулами серели пятна. Он переводил взгляд с меня на Громилу, потом на Шера и, кажется, уже не понимал, что вообще вокруг происходит.

Шер лежал, привалившись к камню. Он закрыл глаза, всё ещё прижимая бок ладонью. Кровь под рукой почернела, склеила ткань. Дышал он редко. Но всё же дышал.

Латиф было потянулся к Шеру, чтобы что-то сделать, но Громила негромко шикнул на него:

— А ну сидеть, сукин сын…

Латиф дёрнулся.

— Я сижу… Не надо…

— Тогда заткнись, — огрызнулся Громила.

— Громила.

Он не сразу посмотрел на меня.

— Что?

— Ствол вниз.

— Да ты посмотри на него… А вдруг у него ещё че-нибудь под чапаном спрятано? Не пистолет, так нож!

— Вниз.

Он зло раздул ноздри, но всё-таки опустил автомат.

Я присел рядом с Шером. Бок тут же отозвался тупым, горячим толчком. Пришлось задержать дыхание.

Шер это заметил.

Он вообще всё замечал.

Медленно открыл глаза и посмотрел на меня. И взгляд его оказался на удивление ясным для раненного в таком состоянии. Даже более того — на удивление осмысленным. Потом он закрыл глаза.

— Живой? — буркнул Громила.

— Пока да, — ответил я.

Латиф тут же подался вперёд.

— Я перевяжу! Я могу…

— Сидеть! — рявкнул Громила.

— Спокойнее, Громила, — сказал я. — Держи себя в руках.

— В руках держать⁈ Он нас у ручья чуть не угробил!

— Ну и что ты теперь сделаешь? — обернулся я, наградив Громилу холодным взглядом.

Тот замешкался на мгновение.

— В каком это смысле?

— Дострелить их предлагаешь?

— Ну… — как-то нерешительно протянул Громила.

— Вот тебе и «ну», — потом я глянул на Латифа. Приказал ему: — Смени ему повязку.

Громила аж задохнулся.

— Чего⁈

— Иначе мы его не дотащим.

Он посмотрел на Шера, потом на Латифа, потом опять на меня.

— А что нам с ними делать⁈ Опять возиться⁈

— Так, всё-таки дострелить? — мрачно спросил я.

— Может, и надо дострелить! — тут же взорвался Громила.

Латиф рванулся с места:

— Нет!

Громила снова вскинул автомат.

— Сидеть, я сказал!

А Шер вдруг чуть усмехнулся, не открывая глаз.

— «Добрый» у тебя человек, шурави, — проговорил он хрипло.

— Мой человек своё дело знает, — холодно ответил я ему.

— Да. Это я видел, — проговорил Шер негромко.

— Саня! Ты посмотри на себя! — Громила порывисто указал на меня рукой. — Ты еле на ногах стоишь! Да ещё и этих с собой тащить собираешься⁈ Когда это ты стал такой добрый⁈ Эти тебя два раза чуть не убили, а ты с ними и полумёртвый собираешься нянькаться!

Громила замолчал, тяжело дыша. Принялся водить взглядом от меня к Латифу и обратно. Латиф застыл в нерешительности и принялся бросать Громиле пугливые взгляды.

— Перевязывай, — сказал я Латифу.

Тот вздрогнул, будто бы проснувшись от шока, закивал так быстро, будто боялся, что я передумаю.

Пока он разворачивал свои тряпки, я сказал Громиле:

— Эти люди напали на твоих товарищей, Громила. Они убили нескольких наших и чуть не угробили Фокса.

— Вот именно! Вот именно! — всплеснул Громила руками, повесив автомат на грудь. — Око за око! Зуб за зуб, товарищ прапорщик! Этих двоих нужно того… и…

— Ты у нас тоже сделался приверженцем кровной мести? — глянул я на Громилу.

Громила осёкся.

— Чего?

— Зуб за зуб, говоришь?

Он наморщил лоб, мелко отрицательно покачал головой.

— Я вообще ничего не понимаю, товарищ прапорщик. Ты говоришь одно, делаешь другое… А подразумеваешь вообще че-то третье!

— Я ничего не подразумеваю, — покачал я головой. — Эти люди нужны. Через них мы сможем многое узнать. Понять, кто и зачем устроил нападение на Чахи-Аб и заставу. И окончательно разобраться с проблемой.

Громила молча сглотнул.

— Не с симптомами, — я обернулся к нему и кивнул на Шера, — как ты предлагаешь. А со всей болезнью сразу.

— Не надейся, Дагдар, — заговорил вдруг Шер своим низким, хрипловатым голосом, — что ты добьёшься от меня правды.

— Ты скажешь всё, Шер-Ага, — ответил я без всякой угрозы в голосе. Так, будто констатировал факт. — Будь в этом уверен.

— Если я не умру по дороге, — едва заметно усмехнулся Шер.

Я подался чуть ближе к нему. Заглянул в глаза. Латиф, возившийся с повязкой, втянул голову в плечи, когда я приблизился.

— Я не дам тебе умереть. Понял?

Шер ничего не ответил. Только прикрыл глаза. Вокруг стало тихо. Спустя мгновение сильный порыв ветра поднял где-то выше по склону пыль.

— Осмотри тела погибших, — я чуть обернулся к Громиле. — Сними с них всё важное, что сможешь найти. Магазины — в первую очередь.

— Мне и тут есть на кого посмотреть, — огрызнулся Громила.

— Это приказ.

Он зло сплюнул и ушёл.

Когда он скрылся за камнями, стало как-то тише. Только вода журчала внизу, да чудом уцелевший под пулями ишак хрустел сухой травой где-то чуть ниже. Возможно, был он далеко не так глуп, как говорил Латиф.

Латиф поднял край повязки, и я увидел рану.

Выглядела она нехорошо. Не смертельно пока. Но ещё час такой дороги — и Шер просто истечёт кровью.

Латиф побледнел ещё сильнее.

— Воды…

Я молча протянул ему флягу.

Он начал промывать рану. Руки у него дрожали так, что вода лилась мимо.

Шер молчал. Только мышцы на его шее время от времени напрягались, а пальцы сжимались в кулак.

— Терпи, — пробормотал Латиф.

Шер повернул к нему голову.

— Если бы не ты, — сказал он тихо, — мне бы не пришлось терпеть.

Латиф замер.

— Я хотел помочь…

— Да, — сказал Шер. — Но не помог.

И замолчал.

Латиф тоже больше ничего не говорил. Только работал быстрее. И по тому, как дрожала у него губа, было видно: слова Шера ударили по нему сильнее, чем всё, что я сказал у ручья.

Я смотрел на них и вдруг понял: Латиф всегда тянулся к нему снизу вверх. Как к старшему. Как к человеку, который однажды спас его и с тех пор получил право на его преданность. А Шер привык, что Латиф всегда рядом. Всегда верен. И потому до сих пор не мог до конца поверить, что именно Латиф решился тогда вытащить наган.

— Лучше не стало, — сказал Шер, когда Латиф закончил.

— Лучше и не будет, — ответил я. — Но до заставы должен дотянуть.

Он скосил на меня глаза.

— Ты уверен, что я хочу дожить до вашей заставы?

— Нет. Но тебе придётся.

Он опять чуть усмехнулся.

В этот момент вернулся Громила.

На плече у него подсумки. В руке — ещё какая-то дрянь.

— Вот, — буркнул он, сваливая всё на камень.

Я перебрал трофеи. Магазины. Граната. Нож. Патроны. И маленький кожаный амулет на верёвке.

Шер увидел его сразу.

И лицо у него изменилось так, будто внутри у него что-то оборвалось.

Он смотрел на амулет так, будто это была не просто вещь.

— Это Рахима, — сказал он, глядя на амулет.

Громила хмыкнул:

— Значит, одним Рахимом меньше.

Шер медленно повернул к нему голову.

— Он сын Бахтиёра.

Стало тихо.

Латиф снова втянул голову в плечи.

Значит, эти трое пришли не просто вытаскивать своего командира. Один из них был сыном того самого Бахтиёра, которого я убил в лесу.

Шер смотрел на меня. И не моргал.

И я уже видел в его глазах не просто злость. В них стояла память о смерти соратников. Такая, из которой потом рождаются кровники, которым нужно отомстить.

— Очень плохо, — тихо сказал Латиф.

Никто ему не ответил.

Я убрал амулет в карман.

— Не трогай, — злым, чуть окрепшим голосом сказал Шер.

— Теперь это уже моё, — сказал я.

Он медленно выдохнул. И не стал спорить.

— Поднимай его, — сказал я Громиле.

Тот нахмурился.

— Опять на ишака?

— А чё? Сам его понесёшь?

— Нет уж.

Он шагнул к Шеру.

Теперь уже без прежнего желания пристрелить его прямо здесь.

Потому что и он уже понял главную мою мысль — взяли мы не просто очередного раненого духа.

Обратная дорога сразу пошла тяжело.

Не потому, что склон сделался круче, нет. Круче, в нашем случае, уже было некуда. Просто теперь на нас навалилось всё разом — сумерки, усталость, кровь, пленные, убитые, которых мы оставили за спиной, и это проклятое слово, которое всё ещё крутилось у меня в голове, будто заноза под ногтем.

Дагдар.

Я шёл слева от ишака. Почти так же, как до боя. Только теперь шаг давался иначе. В боку уже не просто ныло — там будто кто-то медленно, с толком, вкручивал в меня тупое сверло. Каждый шаг отдавался в ране. Каждый неловкий поворот корпуса — тоже. Под кителем стало мокро, но я старался не обращать на это внимания.

Громила шагал справа и чуть позади. Молчал. После драки он часто молчал. Но сейчас в этом молчании было не просто обычное солдатское остывание, которое бывает у бойцов после боя. Сейчас он просто переваривал всё, что увидел. И то, как нас разделили у ручья. И то, как эти трое лезли именно за мной. И то, как Шер дал мне новое «имя».

Латиф вёл ишака за повод и всё время оглядывался на Шера.

Вот кто в нашей группе выглядел по-настоящему измятым. Измятым даже не телом, но душой.

Лицо у Латифа было выжатое, сухое, как старая тряпка. Он не плакал, не причитал, не пытался снова что-то объяснить. Просто шёл и время от времени бросал на Шера короткий, почти детский взгляд. Так смотрят на тяжело больного родственника, когда уже понимают, что ничего хорошего впереди нет, но всё ещё надеются на чудо.

Шер сидел на кошме, привалившись грудью к вьюку. Руки его то и дело сползали, и Латифу приходилось поддерживать его. Шер уже не играл в силу. Не строил из себя несгибаемого воина. Просто держался, пока мог. И всё равно в нём не было ничего жалкого.

Даже полуживой, в крови, после потери людей, этот дух умудрялся держаться. И даже держаться достойно.

Мы миновали узкую осыпь, вышли к пологому серому склону, где уже можно было идти не плотной кучей, а чуть свободнее. Здесь ветер был сильнее. Он холодил мокрую щёку и всё время задевал шрам. Я стиснул зубы и пошёл дальше, не меняя шага.

— Саня, — негромко сказал Громила.

Я не обернулся.

— Чего?

— Ты мокрый весь.

— И что?

— А то, что у тебя бок опять течёт.

Я хмыкнул.

— Какой ты у нас глазастый.

— Тут не нужно быть глазастым, — буркнул он. — Чтобы это заметить.

Латиф вздрогнул от его голоса. Шер — нет.

— До заставы дойду, — сказал я.

— А потом?

— Потом видно будет.

Громила хотел ещё что-то сказать, но не стал. Только зло выдохнул носом.

Шли молча ещё минут десять. Может, пятнадцать. В горах время всегда тянется иначе. Иногда путь в пять минут кажется часом, а иногда целый склон проскакиваешь, будто тебя кто-то несёт.

У меня сейчас было не так. Меня никто не «нёс». Каждый метр я брал сам.

И тело уже начинало брать за это неприятную цену. В какой-то момент я почувствовал, что начинаю хуже слышать. Не совсем глохнуть, нет. Просто звуки будто отодвинулись. Ветер стал дальше. Шаги Громилы — глуше. Даже ишак будто бы перестал раздражающе храпеть, вздыхать так отчётливо, как раньше. Это был плохой знак.

Я остановился. Не резко. Просто поднял руку, будто хотел осмотреться.

Все тоже встали.

— Что? — сразу спросил Громила.

— Ничего, — сказал я. — Дай воды.

Он вытащил флягу, протянул мне. Я сделал два маленьких глотка. Больше не стал. Если сейчас начну жрать воду жадно — потом будет только хуже.

Шер открыл глаза.

Посмотрел на меня.

— Тебе хуже, — сказал он тихо.

— А тебе что? Лучше, видать?

Уголок его рта чуть дрогнул. Он едва заметно ухмыльнулся.

— Нет. Мне тоже плохо.

— Рад за тебя.

Латиф нервно шевельнулся рядом, будто хотел попросить Шера помолчать, но не решился.

Мы пошли дальше.

Теперь уже Шер то и дело проваливался в какое-то мутное забытьё. Голова его свешивалась с ишака, потом он вдруг вскидывался, будто вспомнив, что засыпать нельзя. Несколько раз я ловил на себе его взгляд — ясный, резкий, не по состоянию. И всякий раз в нём было одно и то же: он наблюдал. Даже сейчас.

— Тебе нет и двадцати вёсен, — сказал он вдруг.

Говорил Шер еле слышно. Но я услышал его слова.

— С чего ты взял?

Он помолчал.

— Но убиваешь ты как старый воин, — сказал он наконец. — Как тот, кто воевал много лет.

Я промолчал.

Он тоже немного помолчал. Потом добавил:

— И после ножа тоже ходишь как старый воин.

Громила покосился на меня.

Я не ответил Шеру.

Тогда он снова заговорил, уже тише:

— Я хочу знать, кто ты такой.

— Это не твоё дело, — сказал я.

— Нет, — проговорил он, едва не закрывая глаза. — Ты теперь — моё дело.

Латиф тяжело сглотнул.

— Шер, не надо…

— Помолчи, — сказал тот, даже не повернув к нему головы.

Латиф замолчал сразу.

— Теперь не твоё, Шер, — проговорил я. — Все твои дела уже в прошлом.

Некоторое время мы шли в молчании. Только Латиф иногда бормотал что-то и то и дело лез к Шеру, чтобы поправить ему попону или помочь закинуть руку на спину ишака.

И тут я поймал себя на простой мысли: Шер может быть сколько угодно ранен, слаб, полумёртв, но власть над Латифом, этим человеком, он пока не потерял. Латиф всё ещё жил его голосом. Всё ещё ждал от него разрешения, казалось, даже на то, чтобы просто дышать.

Это было полезно помнить.

— Ты всё время повторяешь это слово, — сказал я Латифу вдруг. — Дагдар.

Он вздрогнул.

— Я? Нет… Я просто…

— Просто что?

Он замялся. Поглядел на Шера. На меня. Потом на тропу.

— У нас так… иногда говорят, — выдавил он. — Про одного старого воина. Из сказки. Или не сказки… Не знаю.

— Какого ещё воина?

Латиф нервно пожал плечами.

— Со шрамом. Чужой. Сильный. Плохой для тех, кто ему враг, — Латиф помедлил немного. Потом добавил: — И непобедимый.

Громила хмыкнул. Шер открыл глаза и посмотрел на Латифа так, что тот тут же прикусил язык.

Но я уже услышал всё, что нужно.

Слово это было не случайным. Не просто красивой кличкой, которую раненый дух придумал сгоряча. Оно здесь жило давно. В этих горах. В этих историях. И теперь Шер повесил его на меня не просто как метку — как понятный своим соратникам знак. Знак, прописанный в их память ясно и чётко.

— Кто ещё знает это имя? — спросил я.

Латиф не ответил.

Зато ответил Шер.

— В этих местах легенду о Дагдаре слышали все. Слышали ещё с колыбели. Но теперь о нём узнают многие.

Я посмотрел на него.

Он был белее камня. Глаза ввалились. Губы потрескались. Но говорил он всё равно так, будто это не он сидит сейчас на чужом ишаке в крови и полубреду, а я.

— Очень хочется жить, да? — спросил я.

Он усмехнулся. Слабо, но вполне по-настоящему.

— Хочется, — сказал он. — Но это не главное.

— А что главное?

Он помолчал.

— Чтобы тебя запомнили. А потом, когда всё кончится, поскорее забыли.

Громила зло хмыкнул.

— Ишь ты, какой философ.

Я шёл дальше и уже понимал: до заставы мы дотянем. Но на одном упрямстве я дальше не вывезу. Не после такого боя. Не с этим боком. Не с тем, как темнеет в глазах после каждой остановки.

В вещмешке у меня лежал Оман.

Сухие жёсткие веточки, похожие на какой-то древесный мусор, зачем-то подобранный в лесу. А на деле — вещь, которую в одних местах считали лекарством от слабости, в других — ядом.

Я пока ещё не трогал его.

Но теперь всё чаще думал не «если», а «когда». Однако оставалась одна проблема: я когда-то пробовал отвар из Омана. Тогда, в моей прошлой жизни. Но в тот раз я был здоров, хоть и истощён. Благодаря тому, что я и бойцы из моей роты приняли этот отвар, мы смогли спуститься с гор и выйти из окружения. Но тогда я был здоров, хоть и немного истощён.

Когда действие травы кончилось, давление подскочило так, что я думал — сердце вот-вот выскочит из груди. Но это было тогда.

А как я, раненный, отреагирую на отвар сейчас, я не знал. И лучше бы понять это раньше, чем станет уже поздно что-либо изменить.

— Саня, — снова подал голос Громила.

— М-м-м?

— Ты ведь что-то задумал? Да?

Я покосился на него.

— С чего ты взял?

— С того, что знаю тебя. И с того, что нормальные люди после такого боя мечтают забиться где-нибудь, чтоб никто не трогал. Или напиться вусмерть. А ты идёшь так, будто у тебя впереди, — он осёкся. Прочистил горло. — Ещё один бой.

Я не ответил.

И это тоже было ответом.

Громила выругался себе под нос. Тихо. Устало. Без прежней злости.

— Нужно остановиться, — сказал я.

Громила нахмурился. Латиф глянул на меня с недоумением. Шер лишь открыл глаза.

— Это ещё зачем?

Я подтянул лямки вещмешка.

— Чтобы развести костёр и закипятить воду.