— Там… Там товарищу прапорщику нужна помощь.

Сказал это Громила не сразу. Сначала только хватал воздух ртом, будто только что закончил марафон. Фокс видел, как у него ходит грудь под расстёгнутым кителем, как подрагивает на щеке полоска засохшей крови, как он вцепился пальцами в его рукав. И понял: дело скверное.

— Он ранен? — спросил Фокс.

Громила покачал головой.

— Нет… нет, но я не знаю, сможет ли он идти дальше…

И этого хватило.

Фокс спросил, далеко ли идти. Когда Громила ответил, что не очень, больше вопросов никто не задавал.

Фокс первым рванул вверх по тропе. Штык — следом. Пихта чуть правее. Клещ, спотыкаясь и матерясь себе под нос, потащился за ними. Кочубей замкнул движение, время от времени оглядываясь назад, будто боялся, что тьма за спиной вдруг начнет стрелять или двигаться.

Громила шёл впереди, но уже не бегом. Шел тем тяжёлым, сбивчивым шагом, каким ходят люди, выжимающие из себя последние силы.

Ночь в горах стояла сухая, жёсткая. Камни под сапогами то пружинили, то вдруг уходили вниз с неприятным треском осыпи. Ветер то пропадал вовсе, то налетал коротко, шурша колючими кустами и загоняя под ворот пыль. От этого шума казалось, будто вокруг всё время кто-то ходит. Нет, не рядом. Чуть дальше. По соседнему склону. Между вон теми складками местности. А может, и еще где-то, где человеческому глазу в темноте не рассмотреть.

Фокс шёл быстро. Но не вслепую. Несколько раз приходилось сдерживать шаг, чтобы не угробить людей на спуске и не превратить поиск в новую беду.

— Что там у вас было? — спросил он на ходу.

Громила не ответил сразу. Сапог его соскользнул с камня, он выругался, восстановил равновесие и только тогда выдохнул:

— Напали.

— Кто?

— Духи.

— Сколько?

— Трое.

Фокс кинул на него быстрый взгляд. Трое. И после этого Громила идёт один вниз, а Селихов остаётся наверху. Значит, либо эти трое уже мертвы, либо там было что-то ещё хуже.

— Это люди Шера, — добавил Громила.

— Кого? — спросил Штык сзади.

— Душмана, который командовал группой, напавшей на заставу, — он помолчал полсекунды, а потом добавил: — мы его взяли. Он у нас под арестом.

Несколько секунд шли молча. Однако никто не выразил ни удивления, ни, тем более, изумления. Нет, это не значило, что пограничники не удивлены тем, что прапорщик Селихов ушел в горы за какой-то лечебной травой, а вернуться собирается с пленным. Просто показывать свое удивление сейчас времени ни у кого не было.

— А с товарищем прапорщиком что? — не выдержал Клещ. — Все нормально, или как?

Громила резко остановился, обернулся так, что Клещ едва не влетел в него лбом, и проговорил зло, почти шёпотом:

— Я не знаю. Понял? Не знаю я.

Клещ сразу заткнулся.

Пошли дальше.

Фокс чувствовал, как внутри всё собирается в один жёсткий, колючий ком. Он не любил такие походы — ночные, на ощупь, вдогонку уже случившемуся. В них всегда есть что-то поганое. Ты идёшь не к цели, а к последствиям. И почти никогда не знаешь, что именно тебя ждёт за следующим поворотом: раненый, труп, засада или всё сразу.

— Он сказал, чтобы я шёл за помощью, — глухо сказал Громила, не оборачиваясь. — Из-за этого Шера.

Фокс нахмурился.

— В смысле?

— В прямом. Шеру хреново. Совсем. Раненный. Течет из него, как из резаной свиньи. Если б мы его сами тащить начали, он бы сдох на полпути к заставе.

Фокс ничего не ответил. Только ускорился.

Потому что это многое меняло.

Значит, Селихов в таком состоянии всё ещё думал не о себе. И даже не о том, как скорее добраться до заставы. Он думал о том, чтобы дотащить живого языка. Живого духа, который может что-то знать о том, кто именно напал на заставу и Чахи-Аб, зачем он это сделал, а самое главное — где прячется.

— А что за помощь ему нужна? — спросил Кочубей. — Только языка донести?

Вот тут Громила замедлился. Совсем немного. Но Фокс это заметил.

— Не только в этом дело, — сказал он наконец.

— А в чём ещё? — спросил Фокс.

Громила помолчал. Молчал так долго, что Клещ уже хотел, видно, опять сунуться со своими вопросами, но Штык ткнул его локтем в ребро.

— Он выпил оман, — сказал Громила.

Фокс не сразу понял, что именно услышал.

А когда понял — остановился.

Остальные тоже.

Ночь на секунду будто приблизилась вплотную.

— Чего? — спросил он тихо.

Громила повернулся. В лунном свете лицо его казалось серым и чужим.

— Оман. Ту самую дрянь, за которой мы в горы и полезли.

Фокс смотрел на него молча.

Он слышал про оман. Но не пробовал. Не видел даже. Однако пастухи, охотники, всякие местные полудикие люди рассказывали о нём одинаково: если надо дойти — дойдёшь. Если надо не спать — не уснёшь. Если надо загнать себя за предел — загонишь. А потом уже как повезёт.

— Это еще что такое? — нахмурился Клещ.

— Он совсем рехнулся? — спросил Фокс, не заметив вопроса Клеща.

Громила зло сплюнул под ноги.

— Нет. Он за братом собрался.

И вот после этих слов уже никто больше не сказал ни слова.

Да и что тут скажешь.

Фокс вдруг особенно отчётливо вспомнил лицо Селихова. Не то, странно прикрытое тенью, что прапорщик носил после ранения. Прежнее. Сдержанное, не по возрасту серьезное, немного усталое. И злое, когда надо. И понял простую вещь: это не безумие. Не срыв. Не героическая дурь. Это решение.

Холодное. Принятое заранее.

От этой мысли Фоксу сделалось не по себе.

Они шли дальше уже молча. Слышали лишь дыхание друг друга, да камни хрустели под подошвами. У Громилы походка становилась всё тяжелее. Несколько раз он оступался, один раз даже схватился за большой камень, чтобы не рухнуть на колено. Всё равно шел первым. Упрямо. Шел, потому что надо.

Фокс подумал, что, наверное, и Селихов бы шел так же. Если б было надо.

В последнее время он вообще начал замечать странности в поведении Громилы, Горохова и своем собственном. Громила будто бы стал молчаливее, а ведь раньше его сложно было заткнуть. В интонациях Горохова Фокс стал замечать другие, несколько не свойственные старшему сержанту нотки. Нотки, похожие на селиховские. Будто бы Горохов, сам не замечая этого, подражал прапорщику, когда отдавал приказы или отчитывал залетного бойца.

Да и в себе Фокс стал замечать изменения. В своих движениях, ставших более экономными. В своей походке, немного походившей теперь на селиховскую.

Да. Они общались с ним часто. По долгу службы, бытовым или хозяйственным вопросам, да и просто так. И все трое, сами не заметив этого, стали перенимать его манеру держаться. Перенимали ровно так же, как сын перенимает отцовскую. И не важно было, что Селихов был лишь на год старше Фокса или Громилы, а Горохову и вовсе скоро исполнится двадцать один год.

Селихов просто казался им старшим. Может, дело было в звании, а может быть, в чем-то еще. Фокс не знал.

Под конец подъёма Фокс начал замечать огонь.

Сначала подумал — мерещится. Потом увидел чётче: тусклое, почти задавленное свечение в складке местности между камнями. Это был маленький костёр.

— Там, — сказал Громила. — Мы разожгли огонь посильнее, чтоб на обратном пути я быстрее их нашел.

Фокс только кивнул.

Подошли они осторожно. У огня их ждал свой, а не враги, но от привычки никуда не деться.

Первым Фокс увидел не Селихова, а худощавого афганца.

Тот сидел на земле, привалившись плечом к камню, и держал руку у груди второго, крупного душмана. Держал так, будто проверяя, не перестал ли он дышать. Вид у худощавого был такой, словно его самого уже сутки били и так и не добили.

Здоровяк лежал под кошмой. Неподвижный.

А Селихов сидел у костра и подкидывал в огонь очередную сухую палочку.

Вот тут Фокс и остановился.

Потому что товарищ прапорщик выглядел не так, как должен был выглядеть раненный человек после дня в местных горах. После боя.

Он сидел прямо. Слишком прямо. Лицо в крови и пыли, повязки на щеке уже нет, шрам темнеет сырой, неровной полосой. Китель на боку потемнел. Но взгляд… взгляд был ясный. И в нем не отражалось ничего, что должен был бы испытывать человек в таком состоянии. Будто его не мутило от боли, от потери крови, от усталости. Будто из него выжгло всё лишнее, оставив один острый, холодный стержень.

Селихов поднял голову ещё до того, как они вышли в круг света.

Увидел всех сразу.

И Фоксу не понравилось, как быстро тот всё понял. Кто идёт именно идёт. Сколько их. В каком порядке. Кто устал. Кто напряжён. А он понял. Совершенно точно понял, потому что ничего не спросил.

— Добрались, — только и сказал Селихов спокойно.

Сказал так, будто не ждал помощи. А просто отмечал, что нужные люди пришли вовремя.

Фокс подошёл ближе.

— Как вы?

— Нормально.

И по одному этому слову Фокс понял — врёт.

Не потому, что голос дрогнул. Наоборот. Потому что голос был слишком ровным. Не осталось в нем привычной Фоксу легкой тени усталости, которая иногда пробивалась в тоне прапорщика.

Селихов встал.

— Возвращаемся, — сказал Селихов. — Раскладывайте носилки. Пленного придется нести.

Фокс удивился тому, что Селихов не спросил, взяли ли они носилки, а сразу приказал их разложить. Нет, носилки они, конечно, взяли. На случай, если раненому Селихову понадобится помощь. Но сам факт постановки приказа именно таким образом показался ему каким-то странным. Нечеловеческим, что ли.

Фокс хотел было спросить, с чего такая спешка. Но в этот момент глянул на раненого душмана.

Тому явно было худо.

Грудь его ходила тяжело. Повязка на боку вся набухла тёмным. Худой, сидевший рядом, уже не скрывал страха. Он просто держался за этого духа, как за последнюю свою опору.

Фокс смотрел то на раненого духа, то на Селихова, и чем дольше смотрел, тем острее чувствовал: что-то в прапорщике изменилось. Что-то было не так.

Не в том смысле, что Селихов стал «не собой».

Нет.

Скорее наоборот.

Словно с него содрали всё мягкое, всё лишнее. Оставили только волю, расчёт и цель.

И это пугало сильнее, чем если бы он просто валился с ног от боли и усталости.

Крупный душман вдруг открыл глаза. Потом посмотрел прямо на Селихова.

И тихо, почти шёпотом, проговорил на русском языке:

— Уже выпил…

Селихов ничего не ответил.

А Фокс, глядя то на одного, то на другого, вдруг понял: этот полумёртвый дух знает, что именно сделал товарищ прапорщик.

И от этого Фоксу сделалось только тревожнее.

* * *

До заставы мы дотянули уже глубокой ночью.

Именно что дотянули. Тропа под конец стала какой-то бесконечной. Камни, осыпи, серые лбы скал, редкие кусты, ветер, от которого не холодно и не легче, а только суше во рту.

Фокс с ребятами подхватили Шера сразу, как только поняли, в каком он состоянии. Латиф вился рядом, помогал, путался под ногами, бормотал что-то своему раненому великану, будто одними словами мог удержать его от смерти. Громила шёл молча и поглядывал на меня так часто, что я уже перестал это замечать.

А оман, между тем, работал.

Но работал как-то не так, как было в прошлый раз. Не как грубый удар в голову. Не как припадок. Наоборот — слишком хорошо. Слишком чисто. Мир сделался отчётливее. Ночь — прозрачнее. Каждый звук ложился на место. Угадывался с одного только намека.

Я слышал, как у Фокса ремень подсумка поскрипывает на левом плече. Как Пихта дышит чуть чаще обычного, стараясь не показать усталость. Как тяжело, с хрипом дышит раненый Шер. Даже своё собственное сердце я слышал слишком ясно — быстрое, сухое, будто молотком по наковальне.

Изменились и мои движения. Стали резче, четче, быстрее. Но окружающим этого почти не было видно.

Я себя держал.

Держал крепко. И, может, именно поэтому некоторым из группы стало не по себе в моем присутствии.

Они видели, что я должен бы валиться, выбившись из сил, а я иду. Видели кровь на боку, а я будто не замечаю раны. Видели лицо без повязки, шрам, засохшую на щеке грязь вперемешку с кровью. И при этом слышали, что говорю я четко и спокойно. Не захлёбываюсь дыханием, не шиплю от боли, не путаюсь в мыслях от усталости. Это их явно настораживало.

Когда мы вышли к заставе, нас заметили сразу.

У КПП дёрнулась тень часового. Кто-то рявкнул вопрос. Потом увидели своих, опознали, и уже через минуту вся застава словно проснулась. Замелькали фонари. Забегали солдаты. Дежурный по заставе сержант, ещё толком ничего не понимая, уже кричал кому-то про фельдшера. Кто-то кинулся оттягивать спираль. Кто-то замер, уставившись на Шера, которого несли, как тяжёлый тюк с мясом или тушу недавно забитого верблюда.

Шера и Латифа у меня забрали почти сразу.

Фокс с Штыком потащили духа в сторону медпункта. Латифа подхватили двое часовых — не грубо, но крепко. Он, кстати, и не сопротивлялся. Только всё оглядывался, стараясь увидеть Шера. Всё ещё думал о нём, а не о себе. Наивный человек. И этим опасный.

Громила что-то быстро, сбивчиво втолковывал дежурному. Тот тупил, переспрашивал. Хотелось подойти и самому встряхнуть дежурного за грудки, чтоб не жевал слова, а шевелился поскорее. Но я сдержался.

Я только повернул голову и увидел Коршунова.

Замполит шёл к нам быстро, мелко перебирая недлинными, худощавыми ногами.

— Товарищ прапорщик, что произошло? — спросил он ещё издалека. — Где вы были? Лейтенант Зайцев сам не свой!

Я дождался, пока он подойдёт ближе.

— Мне нужен майор Искандаров, — сказал я сходу.

Коршунов недоуменно моргнул.

— Что?

— Мне нужно видеть майора Искандарова прямо сейчас, товарищ лейтенант.

Замполит опасливо оглянулся, уставившись на землянку КП.

— Товарищ майор в КП, — сказал он, словно бы оправдываясь. — И не один. Там Зайцев и ещё офицеры. У них там совещание. Тебе придется подождать до утра.

— Спасибо, — сказал я и направился прямо к КП.

Он застыл на секунду. Потом поплелся за мной.

— Селихов, да куда ты? Чего случилось! Доложи хоть! Селихов! Туда нельзя, у них там совещание!

Я его уже не слушал. Просто шел к землянке командного пункта. Медлить было нельзя. Не после того, о чем сказал мне Шер в полубреду, когда я отправил Громилу к заставе за помощью. Как оказалось, он знал о Стоуне и моем брате. Знал даже больше, чем я мог бы предположить.

— Селихов! — бессильно бежал за мной Коршунов. — Стой! Я тебе запрещаю! Это приказ, слышишь⁈

Я слышал. Прекрасно слышал. И всё равно не остановился.

Я дошёл до КП, толкнул дверь и вошёл. Изумленный Коршунов ввалился вслед за мной.

Внутри было тепло, душно и накурено. На столе горела лампа. Карта лежала развернутой, поверх неё — линейка, карандаш, пара кружек, пепельница, набитая окурками. Разговор оборвался сразу, как только я переступил порог.

В комнате было четверо: Искандаров, Зайцев и двое незнакомых мне офицеров. Я остановился у двери.

На секунду стало совсем тихо.

Искандаров сидел вполоборота ко мне и, кажется, первым понял, что я пришёл не просто так. Зайцев выглядел злым и уставшим одновременно. Вид у него был такой, будто за последние сутки он уже натерпелся по самую макушку, а тут ещё и я.

Но интересовали меня не они, а вновь прибывшие офицеры.

Старший сидел ближе к лампе. Высокий, сухой, лет под сорок пять. Лицо вытянутое, жёсткое, с тяжёлыми складками у рта. Волосы коротко острижены, на висках седина. Глаза светлые, неприятно внимательные.

Одет он был аккуратно. Слишком аккуратно для человека, который только что добрался до нашей глуши. Куртка чистая. Сапоги вытерты. Кобуру офицер положил рядом, на стол. Казалось, он привык, чтобы оружие всегда было под рукой.

В этом человеке не было ничего показного. Но вся его поза говорила: он привык командовать. И привык, что ему подчиняются без лишней трескотни.

Второй был моложе. Года двадцать три, может, чуть больше. Крепкий, широкий в плечах. Нос когда-то ломали, видимо, не один раз. Лицо у него было грубое, но живое, вот только глаза оставались холодными и даже какими-то требовательными.

Этот офицер, должно быть старший лейтенант, мог бы сойти и за десантника, и за опера, и за уголовника, если переодеть. Сидел он чуть в стороне, небрежно развалившись на стуле. Развалившись настолько, насколько, собственно говоря, стул мог ему это позволить.

Он сидел и смотрел на меня оценивающе. Прикидывал. И во взгляде его отчетливо читался какой-то странный, даже неуместный в нынешних обстоятельствах вызов.

«Значит, это они, — подумал я, — те люди, с которыми мне придется идти за Стоуном. И за Сашей тоже».

— Я… Я прошу прощения, — тут же затараторил Коршунов, — виноват, товарищи офицеры. Я говорил ему, что…

Старший жестом прервал замполита. Поднял руку, и тот сразу же замолчал.

Зайцев несколько опасливо зыркнул сначала на Искандарова, а потом на старшего.

— Все нормально, товарищ замполит, — несколько официальнее, чем обычно, сказал он. — Вы свободны. Можете идти.

Лицо Коршунова вытянулось от удивления. И сложно было сказать, чем именно он удивлен: настолько официальным обращением или же тем, что моя выходка, по всей видимости, останется безнаказанной.

— Р-разрешите идти? — спросил Коршунов, водя взглядом от Искандарова к старшему. Но потом осекся, видимо, вспомнив, что ему уже разрешили.

Он вытянулся, отдал офицерам честь и вышел из КП.

Вновь наступила тишина.

Несколько секунд все присутствовавшие сверлили меня взглядом. Потом старший вдруг спросил у Искандарова:

— Так это и есть тот самый Селихов, о котором вы говорили, товарищ майор?

Искандаров коротко кивнул.

— Да.

Молодой прищурился. Будто ожидал увидеть кого-то другого. Или просто примерял меня к какому-то своему внутреннему мерилу.

Я чувствовал их взгляды кожей.

Меня оценивали. Оценивали, как оценивают новый инструмент, который готовятся применить в работе.

И тут старший чуть подался вперёд.

Глянул мне в лицо. На щёку. На открытый шрам. Потом чуть ниже — на шею, на руку, лежащую на поясном ремне.

И спросил:

— Что с вами, товарищ прапорщик? Вы себя хорошо чувствуете?