— Попробуем…

Договорить команду я не успел. Снова пришлось опустить голову, потому что сверху по нам открыли беглый огонь.

В тот момент нас не просто прижали, нас буквально отрезали друг от друга.

Я понял это сразу, как только сверху заработал третий стрелок. Не тот, что садил короткими очередями по моему камню. И не тот, что давил Громилу справа. Третий бил умнее. Стрелял реже, но так, чтобы я даже голову лишний раз не высунул. Он не столько стрелял, сколько держал меня в рамке. Напоминал: дернешься — умрёшь.

А где-то между этими очередями уходил Шер.

Или уже ушёл.

Я вжался плечом в мокрый валун, выдохнул через зубы и быстро, коротко выглянул из-за камня.

Склон над ручьём ломался уступами. Серые плиты, редкий колючий куст, осыпь, расщелина выше. На миг мелькнула чья-то нога. Потом — край куртки. И тут же по мне снова ударили. Пули хлестнули по камню так близко, что осколки зашлёпали по плечам кителя.

Я тут же сел ниже.

Работают с умом. Один держит, второй режет, третий давит сверху. И всё это — на тропе, где мы с Громилой не можем ни соединиться, ни рвануть вверх вместе.

— Громила! — крикнул я.

— Я! — отозвался он почти сразу. Голос глухой, злой. Значит, цел.

— Они двигаются! Двое! Верхний прикрывает!

— Вижу! Лезут, суки!

Он дал очередь — длиннее, чем следовало бы, но вовремя. Сверху кто-то рявкнул на дари. По склону пошла мелкая осыпь.

Я быстро поменял магазин. Руки работали быстро. Голова — ещё быстрее. Приходилось менять тактику на ходу.

Итак.

Шер ранен. Сам он далеко не уйдёт. Значит, его либо пытаются увести, закрыв собой, либо… Либо они пытаются организовать атаку. И действия врага говорили мне как раз о том, что они предприняли второй вариант.

Я выглянул. Дал очередь по засевшему за кустом и камнями душману, который уже порядком спустился со склона. Приблизился даже сильнее, чем стоило бы. В конце концов, можно метнуть гранату. Если граната есть.

Да… Действия врага казались мне странными. Эти духи не походили совсем на зелёных вчерашних крестьян. Вести стрелковый бой в малой группе они определённо умели. Но тогда зачем подходить так близко? Хотят подобраться поближе, чтоб добить наверняка? Рискованно. Их слишком мало для такого фортеля.

Тогда я задумался: «А что если?..»

Я высунул автомат из-за камня и дал короткую очередь по кусту, где сидел верхний. Нет, я не надеялся попасть. Сделал это только чтобы заставить его пригнуться и на секунду сломать рисунок огня.

Получилось.

Сверху притихли ровно на вдох.

И в этот же вдох я услышал справа движение. Камень скрипнул под подошвой. Негромко. Но слишком близко, чтобы это стало случайностью.

Один уже пошёл в обход.

Я перекатился влево, почти в самую грязь у ручья. Бок полоснуло болью, но сейчас эта боль была уже чем-то вроде подзатыльника от собственного тела: мол, не забудь, что ты ранен. Я и не забывал. Но мне было не до этого.

Пуля ударила в то место, где только что была моя голова.

Второй заходил сверху.

Их манёвр читался уже ясно. Один сидит и давит Громилу, чтобы тот не мог высунуться. Двое работают по мне на сближение. Один выйдет ближе спереди, второй — с угла или сверху. И тогда попытаются либо убить, либо захватить.

Ну-ну.

Я прижался спиной к камню, выдохнул и на секунду закрыл глаза. Нет, мне не нужно было успокаивать нервы в такой сложной ситуации. Бывало и посложнее. Я сделал это, чтобы сосредоточиться. Чтобы лучше слышать.

Справа — треск мелкой осыпи.

Слева — тишина.

Сверху — редкие, выверенные хлопки. Значит, верхний не идёт. Он страхует.

Первый будет справа.

Я быстро проверил патрон в патроннике.

Подтянул ноги под себя, чуть сместился так, будто собираюсь отползать дальше вниз. Пусть видят краем глаза. Пусть думают, что я жмусь, теряюсь, ищу выход.

На самом деле я просто готовил карман. Щель между двумя камнями была узкая. Человеку туда лезть неудобно. Но именно в таких местах ближний бой и выигрывают, если противник уверен, что ты уже загнан.

Сверху снова ударили по моему валуну. Пуля взвыла, уйдя куда-то рикошетом.

И почти сразу справа показалась тень. Потом появился человек. Мелькнул локтем. Курткой. Потом показался целиком — быстро, пригнувшись, с автоматом наготове.

Я дал ему подойти ещё на шаг.

Ещё на полшага.

И только когда он выскочил в просвет между камнями — коротко, без рывка, дал очередь в упор.

Пули ударили в живот и грудь. Это было так близко, что я увидел, как ткань на нём рвануло, как его лицо, ещё секунду назад злое и уверенное, вдруг стало пустым, а тело опрокинулось набок, споткнувшись о собственную ногу. Он даже крикнуть не успел. Так и умер в молчании.

Сверху тут же заорали.

Громила тоже услышал. Сразу ожил.

— Достал, товарищ прапорщик⁈

— Работай! — крикнул я в ответ.

Вторая тень мелькнула почти сразу. Этот был умнее. Он не полез в тот же карман. Ушёл чуть выше, попробовал зайти на меня сверху, воспользовавшись тем, что я только что стрелял вправо.

Я рванулся назад, перекатился через мокрый уступ и чуть не угодил в ручей. Бок теперь уже не ныл — он горел.

Второй выскочил из-за камня прямо передо мной. Резко, почти бесшумно, и если бы не этот хруст щебня за полсекунды до того — он бы успел.

Нет, душара. Не сегодня.

Я встретил его не выстрелами, а толчком ствола, сбивая прицел. Его автомат ткнулся мне в плечо, скользнул в сторону. Дух был молодой. Быстрый. Сухой. Пах по́том, пылью и порохом. На его узком, обветренном лице горели злые глаза.

Мы оказались почти грудью к груди.

Он рванул назад, пытаясь вскинуть оружие, а я, не давая ему пространства, нажал спуск.

Автомат выплюнул две, может три пули, но этого хватило.

Его качнуло. Сначала он будто не понял, что в него попали. Лицо на долю секунды осталось злым, удивлённым. Потом изо рта пошла кровь, и он мягко, как пустой мешок, съехал вдоль камня вниз.

На этот раз сверху никто не орал.

Они всё поняли. А может быть, даже видели.

Оставшийся уже не просто страховал остальных. Теперь он решал: добить меня отсюда или уходить.

И именно тут Громила наконец сделал то, чего я от него ждал. Он сменил позицию.

Громила ушёл чуть правее, за камни, и ударил оттуда в тот сектор, откуда прикрывали остальных. Очередь вышла злой, длинной, но легла хорошо.

Сверху кто-то дёрнулся. Вывалился из-за укрытия.

Я увидел плечо. Потом ствол, метнувшийся в сторону. Потом силуэт, попытавшийся вжаться в камень. Этого хватило.

Я вскочил. Пригнувшись, рванул вверх по осыпи, почти не чувствуя ни ног, ни своей раны. Камни уходили из-под сапог, щебень полз назад, но я всё равно лез.

Наверху лежал третий.

Он ещё не был мёртв. Просто ранен. А ещё — прижат и ошеломлён тем, что двоих уже нет, а второй шурави вдруг зашёл ему во фланг.

Он увидел меня слишком поздно. И всё же попытался убить.

Рванул автомат на себя, даже успел нажать на спуск, но не удержал отдачи подвинувшегося от поспешных действий автомата. Очередь ушла в небо. А я уже был близко. Я вскинул АК и выстрелил ему в грудь.

Он дёрнулся, коротко охнул, схватился за куртку так, словно хотел удержать себя в этом мире руками, и затих.

Я стоял над ним, тяжело дыша. В ушах стучало. Всё вокруг будто разом стало очень чётким и очень пустым. Пыль. Щебень. Камень. Кровь на груди у мёртвого. Сухая трава под сапогами. Закатный свет на сером склоне.

А потом меня согнуло. Но сильно. Пришлось упереться ладонью в камень и выдохнуть сквозь зубы. Мир качнулся. Перед глазами на миг потемнело. Я почувствовал, что под повязкой мокро.

— Товарищ прапорщик! — донеслось снизу.

Это был Громила. Он уже пробирался ко мне вверх по склону.

Я махнул ему рукой, не оборачиваясь.

Он поднялся ко мне через пару минут. Лицо в пыли, одна щека располосована мелким камнем, автомат в руках, а лицо такое, будто он чёрт, только что вылезший из ада.

Громила оглядел мёртвого, потом меня.

Потом склон ниже.

— Всех? — спросил он.

— Этих — да.

— Еп… — не договорил он.

Громила внезапно согнулся так, будто почувствовал всю бурю эмоций, которую должен был ощутить ещё в бою, только сейчас. Он выругался матом. Выпрямился и выдохнул носом. Тяжело.

— Сука… Я думал, мы тут подохнем.

— Поживём пока ещё, — ответил я, скользя взглядом по склону.

— Саня… Да как ты?.. Как ты умудрился, ёшкин кот? Это ж была верная смерть! Точно тебе говорю! Верная смерть!

— Возьми себя в руки, — ответил я. — Ещё ничего не кончилось.

Громила нахмурился.

— Ты про Шера? — спросил он тут же. — Может, ушёл?

Я посмотрел вверх по склону.

Сначала просто окинул взглядом камни, осыпь, узкую щель между двумя серыми плитами, куда вели следы. На примятый куст. На тёмное пятнышко на камне, почти у меня под ногами.

Это была кровь. Много крови.

Я покачал головой.

— Нет.

— Почему?

Я ткнул стволом в землю. В кровь и характерные отпечатки в пыли.

— Видишь? Волокли или поддерживали. Сам он не может нормально идти.

Громила прищурился.

— Может, и не ушёл…

— Точно нет. — Я снова глянул на кровь. — Не с этой раной.

Он ничего не сказал. Только кивнул.

Мы пошли выше.

Сначала вверх по осыпи, потом вбок, под защиту нависающего камня, где было чуть темнее и прохладнее. И именно там мы их и нашли.

Латиф сидел на земле, сжавшись в комок, будто давно уже понял, что всё проиграно, и теперь только ждал, с какой стороны ему придут мстить.

Шер был рядом.

Он почти лежал, привалившись спиной к камню. Голову уронил чуть набок, глаза были полузакрыты. Одна рука всё ещё прижимала бок, но пальцы на ней уже разжимались. Одежда под ладонью потемнела от крови почти до чёрного. Дышал он неглубоко. Но дышал.

Громила сразу вскинул автомат.

— А ну! Смирно сидеть, сукины дети!

Латиф дёрнулся так, будто в него уже выстрелили.

— Не надо! Не надо, пожалуйста… — забормотал он. — Он… он не может уже…

Я подошёл ближе.

Шер всё же открыл глаза.

Тяжело. Медленно. Но открыл.

И сразу нашёл меня.

Первое, что он увидел, было, видимо, не моё лицо целиком, а то место на нём, которое раньше закрывала повязка. Потому что взгляд его сначала задержался на щеке. На шраме. На том, как тянет кожу свежая, ещё сырая рана.

Потом он заглянул мне в глаза.

— Ты убил и их.

— Да. Убил, — сказал я.

Шер молчал, поджав губы. Потом заговорил:

— Ты слишком молод, чтобы так убивать.

Я промолчал вновь. Громила глянул сначала на Шера, потом на меня.

— Как тебя зовут… шурави? — спросил вдруг Шер.

Голос у него стал ещё более хриплым. Превратился почти что в шёпот. Но в этом шёпоте всё ещё чувствовалась какая-то воля. Желание уйти с достоинством. И узнать перед смертью, кто его убил.

Я не ответил.

Он смотрел ещё несколько секунд. Будто пытался по одному только моему лицу понять, кто я такой. Потом уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Имя не скажешь, — прошептал он. — Ладно.

Он сглотнул. Это далось ему тяжело.

— Тогда я сам его тебе дам, — проговорил он уже жёстче. — Чтобы другие знали, кому за меня мстить.

Громила рядом раздражённо переступил с ноги на ногу.

— Чего он бормочет?

Я не отвёл глаз от Шера.

Тот тоже больше не смотрел ни на кого, кроме меня.

— У большого врага… должно быть большое имя, — сказал Шер. — Теперь ты… Дагдар.

Я молчал.

Латиф переводил взгляд с него на меня, ничего не понимая или понимая слишком много — чёрт его разберёт.

Шер с усилием втянул воздух.

— Человек со шрамом, — добавил он уже почти неслышно. — Воин-иноземец из старой легенды. Да…

Шер закашлялся. Потом скривился от боли.

— Это хороший враг, — сказал он, когда чуть-чуть отпустило. — Много кто захочет убить такого врага…

И только после этого глаза у него закрылись. Закрылись медленно, как будто он не потерял сознание, а просто решил больше не тратить сил.

Я ещё секунду смотрел на него.

Потом поднял голову.

Солнце уже клонилось за горы. По камням тянулись длинные холодные тени.

Латиф сидел рядом с Шером, бледный, как бумага. И смотрел на него так, будто гигант уже умер.

— Живой? — спросил Громила.

Я присел рядом с Шером, приложил пальцы к его шее. Пульс был. Слабый. Рваный. Но был.

— Пока да, — сказал я.

Громила сплюнул в сторону.

— Ну и денёк, мать его.

Я не ответил.

Потому что в голове у меня всё ещё звучало это слово.

Дагдар.

Оно не было именем по-настоящему. Даже на кличку не походило. Оно было меткой.

И хуже всего было то, что оно уже легло как надо. Как будто только и ждало своей минуты.

* * *

Хабиб и Саша, после того, что случилось ночью, не обменялись больше ни словом.

Сейчас они сидели каждый у своей стены, почти не глядя друг на друга.

У ног Хабиба лежал тот самый кусок мяса, который надзиратель швырнул старику в награду. Лежал уже не горячий, не дымящийся — остывший, потемневший по краям, с приставшей к корке пылью.

Хабиб потом всё же поднял его, завернул в бумагу и положил рядом с собой, будто не знал, то ли есть его, то ли выбросить. Несколько раз даже протягивал Саше. Без слов. Просто пододвигал ближе к решётке. Саша всякий раз отодвигал мясо обратно.

Так прошло, наверное, полдня. А может, больше. В плену время не идёт, а гниёт. Стоит где-то в стороне и портится, как вода в старом бурдюке.

Днём во двор приходили люди Махди. Кормили, проверяли ремни, переговаривались между собой. На Сашу смотрели с той деловитой, неприятной холодностью, с какой смотрят на быка перед продажей: живой, крепкий, зубы на месте, но слишком уж норовистый, собака.

Самад старался не смотреть на него вовсе. Нур-Мухаммад делал вид, будто ничего не произошло и не происходит вообще. Только сидел, поджав тонкие губы, и моргал чаще обычного.

А Хабиб всё молчал.

Вот это и бесило Сашу сильнее всего.

Ни оправданий. Ни стыда. Ни даже злорадства. Лишь молчание.

Саша сперва думал, что сможет не заговорить с ним до самого конца. Не потому, что гордый. Просто не хотел услышать ничего такого, от чего станет ещё хуже. Но слова всё равно скопились внутри. Давили. Сидели где-то под рёбрами тяжёлым, неприятным комом.

Он желал знать, почему старик сделал это. Желал по-настоящему, зло. Даже решительно. И потому под вечер он не выдержал.

Саша повернул голову к старику. Спросил тихо, но так, что слово сухо царапнуло пересохшее горло:

— Зачем?

Хабиб не шелохнулся.

Только спустя несколько секунд перевёл на него глаза.

— Ты о чём? — спросил он.

Саша усмехнулся. Не весело. И даже не зло. Так, будто услышал от старика совсем уж жалкую попытку спастись.

— Не надо, — сказал он. — Не юли. Ты понял, о чём я.

Хабиб ещё немного помолчал. Потом медленно кивнул.

— Понял.

Саша смотрел на него и чувствовал, как всё тяжелеет внутри. Как что-то неприятное, новое просыпается внутри. Это была не боевая, горячая ярость, к которой он давно привык. Скорее… Холодная злость. Реши Саша описать это чувство словами, он не смог бы. Но самым близким к этому чувству можно было бы назвать желание тихо придушить человека, который совершил несправедливость по отношению к тебе.

— Почему? — спросил Саша.

Старик опустил глаза на свои руки. Пальцы у него были жилистые, тёмные, кисти со вздутыми венами. Пальцы в трещинах, как старые корни.

— Я хотел выжить, — сказал он.

Саша смотрел на него не мигая. Потом зло прищурился.

— Врёшь.

Хабиб пожал плечами.

— Нет.

— Врёшь, — повторил Саша уже жёстче. — Мы им нужны живыми. Мы товар. Они бы с вами ничего не сделали.

При слове «товар» Самад чуть заметно вздрогнул. Нур-Мухаммад, до того сидевший с закрытыми глазами, приоткрыл один глаз и тут же снова закрыл.

Хабиб поднял голову.

— Деньги — не всё, — проговорил старик. — Есть вещи дороже денег.

Саша зло выдохнул носом.

— Неужели? И что же это тут у Махди дороже денег? Совесть?

— Репутация, — сказал Хабиб.

Сказал спокойно. Без нажима. Но именно это спокойствие и заставило Сашу чуть притихнуть.

— Какая ещё репутация? — спросил он.

Хабиб кивнул бородой, указывая куда-то за стену, за двор, за эти каморки.

— Мы здесь не одни. Ты думаешь, только нас держат для продажи? Нет. Есть и другие. Ниже. За скотным двором. Их больше. Намного больше. Мужчины, женщины, дети. Только они не такой дорогой товар, как мы. Их держат иначе. Как скот. И живут они с одной мыслью: отсюда не сбежать.

Он помолчал. Потом добавил:

— И это держит их лучше всяких цепей.

Саша не ответил. Лишь продолжал слушать.

— А если бы ты ушёл, — продолжал старик, — всё изменилось бы. Они бы увидели, что убежать возможно. Что можно вырваться. У них бы появилась надежда.

Он произнёс последнее слово так, будто выплюнул что-то горькое.

— И что? — спросил Саша. — Это плохо, по-твоему?

Хабиб посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Надежда — опасное оружие в руках отчаявшихся людей.

Саша хотел было огрызнуться, но старик заговорил раньше:

— Слишком опасное. Те, кто потерял всё, хватаются за неё так, что потом их уже не удержишь. А когда люди, которых держат как скот, вдруг начинают надеяться, хозяин всегда отвечает одинаково. Кровью.

Саше на спину будто холодной водой плеснули.

— Ты хочешь сказать…

— Да, — перебил Хабиб. — Если бы ты ушёл, Махди не стал бы бегать за тобой. Он выбрал бы одного. Или двоих. Из тех, кто сидел рядом с тобой. Из тех, кто с тобой говорил. И убил бы. На глазах у остальных.

Самад тихо втянул носом воздух. Так тихо, что звук походил на шорох мыши.

Саша перевёл на него взгляд. Потом снова на Хабиба.

— Думаешь… Он убил бы кого-то из вас?

— Я не думаю, молодой шурави. Я это знаю.

— Но вы тоже…

— Мы тоже товар, — кивнул Хабиб. — Только это не мешает хозяину напомнить остальным, что они здесь не люди. Иногда одно наказание приносит больше пользы, чем десять удачных сделок. А у Махди репутация надёжного человека. Все ханы, все полевые командиры знают, что его рабы послушные. Что они не перечат. Не бунтуют. Что они делают всё, что им скажут. И Махди сделает всё что угодно, чтобы сохранить свою репутацию.

Старик прислонился затылком к стене. Прикрыл глаза.

— Жизнь одного-двух рабов — это малая цена. Даже если этих рабов можно было продать дороже обычного.

Саша молчал.

Ему вдруг стало как-то пусто внутри. Будто он всё это время держался за одну, понятную ему злость — на старика, на его предательство, на этот кусок мяса, которым вознаградили Хабиба. Но сейчас злость прошла. Саша почувствовал, что ему стыдно. Стыдно за то, что он мог обречь кого-то из этих несчастных людей на смерть. И за то мерзкое чувство, что испытывал к Хабибу.

Саша хотел быть смелым, как Паша. Совершить что-то решительное. Такое, на что его брат шёл не моргнув и бровью. Да, он хотел быть смелым, как Паша, но не таким жёстким, как он. А в итоге чуть не погубил своих товарищей по несчастью.

— Ты всё равно мог мне сказать, — выдавил Саша.

— Мог, — согласился Хабиб. — Но ты бы всё равно пошёл.

Саша ничего не ответил.

Потому что старик был прав.

Пошёл бы.

И даже если бы понял, что может потянуть за собой чью-то смерть, всё равно пошёл бы. Может, чуть дольше бы думал. Может, мучился бы сильнее. Но пошёл бы. Пошёл бы с надеждой, что он сможет вытащить остальных. Потому что надо было что-то делать. Потому что Паша всегда что-то делал.

От этой мысли ему стало особенно скверно.

— Я не хотел твоей смерти, — сказал Хабиб уже тише. — И их тоже.

Он кивнул в сторону Самада и Нур-Мухаммада.

— Я просто знаю, как такие люди, как Махди, используют страх, чтобы управлять остальными. Очень хорошо знаю. Намного лучше, чем ты, молодой шурави.

Саша посмотрел в пол. На утоптанную землю, где давно уже не осталось ничего живого. Одна только утоптанная до состояния камня глина да гнилая солома.

Старик не оправдывался.

Вот что было самым паршивым.

Если бы оправдывался — было бы проще. Можно было бы ненавидеть его. Можно было бы считать его трусом, мразью, старой крысой. А вместо этого Хабиб сидел и говорил о таких вещах, от которых не становилось легче, но которые, будь они прокляты, походили на правду.

Снаружи послышались шаги.

Во двор вошли несколько надсмотрщиков. Двигались они не как обычно — лениво обходя клетки. Сегодня они шли по-деловому. Кажется, у них была какая-то конкретная цель.

Все в каморках разом насторожились. Самад подобрался. Нур-Мухаммад открыл глаза уже не прячась. Хабиб замолчал.

Один из надзирателей был тот самый — широкоплечий, с медным браслетом на запястье и узкими, тяжёлыми глазами. Главный. Остальные двое помоложе. Один нёс верёвки, другой что-то вроде грубой дорожной сумы.

Они остановились у Сашиной каморки. Один из надсмотрщиков принялся отпирать дверь.

Когда он закончил, Главный ткнул в Сашу пальцем и коротко бросил на дари:

— Встань.

Саша не сразу встал.

Сердце ударило тяжело. Один раз. Потом второй.

Вот оно.

Значит, всё-таки повезут.

Куда — он не знал. И знать не хотел. Но тело сразу поняло всё само. В животе сделалось холодно и вязко. Пальцы рук, наоборот, налились жаром. Захотелось вдруг рвануться, вцепиться в горло этому сукину сыну… Да хотя бы плюнуть ублюдку в лицо.

Но Саша только поднялся.

Ремень на ноге сняли быстро. Дёрнули вверх, расстегнули, велели выйти. Саша сделал шаг за порог, потом ещё один. Камни под босыми ступнями были уже остывшие. Колючие.

Молодой надзиратель ухватил его за плечо, повернул к свету, будто козла на базаре.

Главный осматривал его без спешки.

Лицо. Щёку. Скулу. Разбитую губу. Синяк под глазом. След от удара у виска. И чем дольше смотрел, тем мрачнее делалось его лицо.

Потом он вдруг взорвался.

Резко. Злобно. Так, что даже Самад за решёткой дёрнулся.

Он заорал на остальных на дари, тыча пальцем то в Сашино лицо, то в молодых надзирателей. Голос его стал хриплым, визгливым от злости. Молодые только пригибали головы и что-то виновато бормотали в ответ.

Саша ничего не понимал из слов, но смысл был ясен и без перевода.

Главный был недоволен. Причём сильно.

Он шагнул ближе, схватил Сашу за подбородок, грубо повернул лицо сначала в одну сторону, потом в другую. Так сильно, что в разбитой губе снова кольнуло.

— Тьфу, — сплюнул он под ноги и оттолкнул Сашу так, что тот едва удержался на ногах.

Потом рявкнул что-то коротко.

Молодой надзиратель тут же толкнул Сашу обратно к каморке.

Саша сперва даже не понял, в чём дело.

— Эй, — только и выдохнул он.

Но его уже втолкнули внутрь, снова затянули ремень на ноге, к тому же туже, чем раньше.

Главный ещё раз выругался на своих, махнул рукой и ушёл. Следом — остальные.

Во дворе опять стихло.

Саша сидел у стены и несколько секунд просто смотрел в темноту перед собой. Потом наконец спросил, будто бы у себя самого:

— Что такое? Почему не забрали?

— Товарный вид, — сказал Хабиб.

Саша медленно повернул к нему голову.

Старик говорил так, будто объяснял ребёнку очевидную вещь.

— У тебя лицо разбито. Синяки. Губа. Вид плохой. За такого будут торговаться. Скидывать цену. А Махди этого не любит.

Самад нервно хмыкнул. Почти истерично.

— Значит… меня не заберут? — тихо спросил Саша.

— Пока нет, — ответил Хабиб.

Саша провёл языком по больной губе. Во рту сразу стало солоно.

Странное чувство накрыло его. Это не была радость и тем более облегчение. Но что тогда? Уныние?

— У тебя есть ещё немного времени, — сказал Хабиб, глядя на него. — Пока сойдут синяки.

Саша опустил голову.

— Ещё немного времени… — повторил он. И замолчал на несколько мгновений. — Ещё немного времени… Что бы что?

Хабиб молчал. Саша глянул на него.

— Чтобы что-то сделать?

Старик не ответил и в этот раз.

— А есть ли смысл? — проговорил Саша тихо.

И тогда, именно в этот момент, Саша увидел во взгляде Хабиба что-то странное. Что-то такое, чего увидеть не ожидал. Он увидел там вину. И понял, что Хабиб только сейчас почувствовал себя виноватым. Но почему? И в чём?

Старик отвёл глаза. А Саша спросить не решился.

Вместо этого он просто опёрся затылком о стену. И прикрыл глаза.