Для меня было очевидно, что товарищ Востряков моих слов не воспримет. Мы с ним говорим на разных языках. Но я должен хотя бы попытаться. А вдруг?

Он смотрит на меня выжидающе, и я понимаю, что передо мной не гангстер, а очень уставший и придавленный человек, на которого зачем-то надели красный пиджак и золотую цепь… Уставший, но в то же время — упрямый и озлобленный. Способность к компромиссам — околонулевая.

— Скажу, что думаю, — говорю я. — Будет лучше для всех, если вы возьмете деньги. Вы же не бизнесмен. И, тем более, не бандит. Деньги поделите, хватит надолго.

— Дело же не в деньгах, — отвечает он мне. Очень терпеливо, как школьнику, который не понимает элементарных вещей.

— Вам не дадут здесь работать, — говорю я. — В лучшем случае посадят, в худшем — убьют.

Он безразлично пожимает плечами. Убьют значит убьют, большое дело… Я начинаю тихо злиться. Человеку насрать на собственную жизнь, почему я должен его уговаривать и воспитывать?

— А тебе бы этого не хотелось? — спрашивает он.

— У нас какой-то очень странный разговор происходит! — разгоряченно говорю я. — Я предлагаю вам получить приличные деньги и жить спокойно, но у меня складывается впечатление, что это вас не устраивает. И вы серьезно настроены на самоубийство. Ну, дело ваше. Мешать не буду.

— Ладно, — говорит он после некоторого молчания. — Не клеится у нас разговор. Нужно будет еще как-нибудь собраться, поговорить.

Я молча киваю. Нет, навряд ли мы еще раз поговорим. Но делаю последнюю попытку.

— Зачем вы хотели поменять руководство химкомбината?

— Потому что так было бы правильно, — отвечает он. — С Абхазом мы решили вопрос. Был Давид Абхаз и нету, а рулите всем вы со Славкой. С нами так нельзя.

— Вы разбираетесь в управлении предприятием? — говорю я, понимая, что смысла в этих вопросах нет никакого. — В бухгалтерском учете? В налогах? Во внешнеэкономической деятельности?

— Он усмехается снисходительно.

— Не боги горшки обжигают.

Со встречи ехали мрачные. А я думал о том, насколько все ускорилось. Со страшной силой. И именно в этом заключается дух времени — все немыслимо ускорилось. Размеренная жизнь позднего СССР вспоминается будто в замедленной съемке. Сейчас все быстро. Не договорились с афганцами? ОК, предоставим их своей судьбе, а сами летим дальше. Востряков и его ребята уже не имеют никакого значения, при всем моем уважении к покойному Мише.

— Больше встречаться не будем… — то ли спрашивает, то ли утверждает Серега.

— С кем там встречаться? — морщится Валерик. — Бронелобые. Броня в полметра толщиной.

— А по факту мы становимся слабее, — говорю я. — Слабее, чем были.

Дух времени… Иногда что-то подобное бывает во сне. Ты появляешься в каком-то месте, уходишь и потом — пытаешься вернуться. А этого места уже нет, оно немного другое или очень сильно другое. Теперь такое не только во сне. Статичная реальность сменилась на динамичную. Время не озеро, а река, течение которой становится все быстрее и быстрее…

— Вы заметили, что время ускоряется? — говорю я друзьям, которые смотрят на меня с подозрением.

— Это ты в тюрьме не сидел, — отвечает Валерик. — Там физически каждая секунда ощущается. Подъем, проверка, завтрак, прогулка… Время тянется как жвачка, у людей крыша от этого едет.

— А я заметил! — говорит Серега. — Не знаю, может в тюряге иначе, я там не был. Только у меня в сутках часов стало не хватать. Дел — прорва! Только одно сделаешь — десять других появляется. И они, мать их, постоянно висят над тобой, не дают покоя. Вроде вчера понедельник был, а уже суббота!

Я смотрю в окно. На улице — яркие пятна на сером фоне. Новый магазин. Рекламное агентство. Пиццерия. Туристическая фирма. Банк. Да, все это недоступно большинству, но… этих ярких пятен существенно больше, чем два года назад. Новая жизнь — тяжелая, непривычная, странная и местами опасная. Но люди все равно адаптируются — кто-то выращивает грибы в подвале, кто-то помидоры в теплице, кто-то ремонтирует ботинки, занимается репетиторством, «челночит» в Польшу и Турцию, гоняет бэушные иномарки… Многие, конечно, спиваются, но, скорее, не о того, что «не вписались в рынок», а по причине свободного доступа недорогой водки в любое время суток. Самая дешевая водка — доллар за поллитровку. Похоже, бывшие советские люди в глубине души не верят, что водочное изобилие надолго, оно, конечно же, скоро закончится, а значит — нужно ловить момент. Но водка не кончается, и не все могут это пережить.

Да и суррогаты типа ядовитого «Рояла» время от времени попадают в народ, несмотря на строгий запрет от гангстеров. Навал поддельной осетинской водки мы отбили в прошлом году, попытки завезти спирт отбиваем систематически. Если бы я был законченным циником, то сказал бы, что заботимся о народном здоровье. Нет, мы, конечно же заботимся о рынке сбыта собственной водки. Начерта нам чужие? Поэтому, постановка строгая — у кого из коммерсантов появится левая водка или спирт — на первый раз штраф, а на второй — внезапный пожар на торговой точке. Но желающие испытать судьбу все равно находятся. Это, впрочем, совершенно нормально. Основатель марксизма чего-то там говорил о капитале, который готов сильно рисковать за триста процентов прибыли. Основатель явно понимал, о чем речь.

По этой же причине гангстеры отрицательно относятся к наркоторговле. Отнюдь не из-за заботы о народном здоровье, но скорее потому, что наркоманы, сбившись в стайку, идут грабить подшефных коммерсов и их торговые точки. Деньги же откуда-то брать нужно? Следовательно, мешают бизнесу, создают дополнительную работу — нужно их как-то отлавливать, бить и так далее… И в этом смысле милиция солидарна с организованными бандитами. Наркоманы постоянно совершают преступления, портят показатели.

Народ все еще политизирован, но как-то меньше, чем пару лет назад. Многие разочаровались в политике, потому что искренне рассчитывали, что после закрытия обкомов партии изобилие наступит как-то само собой, а получилось нечто другое. Конечно, не все разочаровались, многие все так же пламенны и идейны. Мы проезжаем возле рынка. При входе в рынок у самодельного деревянного столика расположились какие-то новые коммунисты, раздают агитационные газеты сторонникам и азартно ругаются с противниками. Я знаю, кто им дает бабки на печатную продукцию. Один очень деятельный дяденька, в мастерских которого разбирают угнанные машины. Тоже идейный. Вероятно, считает себя Робином Гудом. Абсурд, но сейчас на абсурд окружающей жизни никто не обращает внимания, он был нормой и продолжает оставаться нормой.

Новости пришли через несколько дней после «стрелки» с афганцами. Пришли они с Василием Ивановичем, который ввалился ко мне в кабинет, когда я мирно играл в «Sim City». Дефицит бюджета не позволял профинансировать строительство стадиона, народ высказывал недовольство, пришлось снижать налоги, тем самым еще больше загоняя бюджет в дефицит… Василий Иванович, обычно меланхоличный и невозмутимый, имел взволнованный вид.

— Что случилось? — поинтересовался я. — Никого не убили?

— Тьфу-тьфу… — сплюнул через левое плечо суеверный Иваныч. — Есть новость! Пацаны из команды Афганца, пятеро… просятся к нам на работу.

— К нам? — удивился я.

— В службу безопасности, — уточнил Василий Иванович. — Только что встречался и разговаривал. Я их знаю, нормальные ребята.

— Интересно… — сказал я. — А чего так? Со своими армейскими кентами работать не хотят?

— Не хотят. Они ребята не дураки. Понимают, что у Вострякова будут проблемы.

Я недоверчиво покачал головой.

— Может троянского коня недруги нам засылают? А, Иваныч? Выведают наши страшные тайны и…

— Они новость принесли, — сказал Иваныч. — Двое поехали в Москву. На боевое задание.

— Понятно, — ответил я.

На боевое задание — это ликвидировать Сашу Орловского. И тут у меня появляется дилемма — ставить в известность об том московских друзей или не ставить. Вообще, по большому счету, Саша Орловский это уже не моя проблема. Сам виноват в своих бедах. Мне вообще удивительно не то, что его в конце концов грохнут, а то, что он протянул эти несколько лет, да еще и сравнительно успешно. Очень прыткий молодой человек. Так что, не буду я никуда звонить. Предоставим господина Орловского собственной судьбе.

— И чего хотят пятеро надежных ребят? — спросил я. — Долю? С химкомбината или еще откуда?

— Об этом и разговора нет, — довольно сказал Иваныч. — По крайне мере, пока. За зарплату ребята поработают, за нормальную, конечно. Ну и… премиальные, если понадобятся от них услуги особого характера.

В общем, Василий Иванович очень хочет получить в свое распоряжение звено подготовленных ребят, исполнителей грязной работы. Желание вполне понятное…

— Востряков в курсе? — спросил я.

Иваныч помотал головой.

— Нет. И не должен быть в курсе.

Я удивленно посмотрел на Иваныча.

— А как же тогда с ним быть?

— Они готовы лично решить с ним вопрос. — Иваныч понизил голос почти до шепота.

Я напустил на себя строгий вид.

— Заманчивое предложение, но этого не нужно. С Востряковым еще сколько людей остается?

— Те двое, которые в Москву уехали. И еще один.

— Пусть пока ничего такого не предпринимают, — подвел я итог. — И так в последнее время вокруг нас слишком много шума. А бабки, как известно, любят тишину.

Иваныч согласно кивнул, но, кажется, он был не очень доволен моим решением.

— А насчет работы, — добавил я, — пусть не сомневаются. Могут уже считать себя у нас на зарплате.

В этот же день я встретился с Колей Кучерявым в городском парке. Коля был в сопровождении двух амбалов уголовной наружности. Щегольской светлый плащ и шляпа делали его максимально похожим на киношного гангстера. Коля смотрел на меня с нескрываемой иронией.

— Ну что, парень? Сообразил в нужную сторону?

Я развел руками.

— Сообразил. Возвращаясь к нашему прошлому разговору… Мы больше не вместе с этими людьми.

Коля удовлетворенно кивнул.

— Я знал, что ты все правильно решишь, — сказал он.

Ну вот, капитан Востряков стал еще на шаг ближе к могиле. Вполне вероятно, что он уже одной ногой там.

— Только нужно быстро, — сказал я.

Коля посмотрел на меня укоризненно.

— Поспешность нужна только при ловле блох, — сказал он поучительно. — Разберемся. Беспредел пресечем. Ну и… — Коля подмигнул мне. — Наследство, что от покойничка осталось, подербаним маленько. Да ты не смотри так на меня, не смотри! Ваших акций и приватизаций я не знаю и знать не хочу, это не наше. А вот улица…

— Киоски-ларечки? — уточнил я.

— Вот-вот! — развеселился Коля. — Все ты сам понимаешь! А раз ты такой понимающий, то скажи своим кентам-качкам, чтобы на рожон не лезли. И так в три горла жрут, а нам пацанов откинувшихся встретить нечем.

Все было понятно и даже банально. Люди Коли Кучерявого убьют Вострякова. Или, во всяком случае, попытаются это сделать. А после этого начнется дележ. На заводы и пароходы Коля н претендует, готов удовлетвориться сравнительно малым. И ему очень нежелательно противостояние со спортсменами. Еще черт его знает, как на это все отреагирует Матвей, подумал я. Усиление в городе «синих» может ему категорически не понравится, хоть с Колей он вроде бы ладил до последнего времени. Впрочем, разберемся…

— Решим, — пообещал я.

— Вот это настоящий разговор, — удовлетворенно кивнул Коля.

Договор мы скрепили рукопожатием.

Я давно понял, что наибольшего успеха сейчас добьется человек, полностью лишенный какой-либо рефлексии. Когда-то давно еще в той жизни, я читал о жизни Бориса Абрамовича Березовского — великого комбинатора девяностых и нулевых. И там был описан один очень показательный эпизод. Прилетев на похороны кого-то из близких друзей, он начал разговоры о делах. А когда ему сделали замечание — мол, неуместны сейчас такие разговоры, — Борис Абрамович искренне удивился. Ведь человека все равно уже нет, а дела не терпят отлагательств… Я так не могу. Вс еще склонен к рефлексии и самокопаниям. Поэтому мы время от времени берем деньги и раздаем нуждающимся. Откупаемся, так сказать, от голоса совести. Вообще, среди бандитов и «новых русских» очень много благотворителей — церкви строят, какие-то часовни, попам дают денег без счета, думают, что они порешают вопрос с загробной жизнью. Ну и в детские дома чего-то закидывают иногда, больницы, дома престарелых… И вообще, есть примета — если речь зашла о благотворительности, до дело пахнет какими-то совсем чудовищными вещами…

Фирма «Астра» устраивает благотворительный фуршет. Присутствует вице-губернатор — Борис Борисович Пантелеев, несколько крупных коммерсантов, местные депутаты… Ну и представители нуждающейся общественности — директор детского дома — женщина неопределенного возраста, несколько главврачей больниц, директор дома престарелых, заведующая онкодиспансером… И журналисты, само собой, куда же без них…

Главврачи получат сегодня одноразовые шприцы, лекарства, продуктовые наборы, чтобы больных на стационаре кормит не баландой, а чем-нибудь более съедобным. Конечно, часть подаренного будет неизбежно украдена, но какая-то часть дойдет и до адресата. В детский дом поедут фрукты, игрушки и прочие приятные мелочи. Престарелые тоже не останутся обиженными…

Валерик уже подвыпил и о чем-то общается с Борисом Борисовичем. Небось, тюремные байки травит, подумал я. Борисыч слушает его внимательно, слегка кивает.

Рядом со мной — Серега. Вид у него страдальческий. Слишком много официальных лиц на квадратный метр, Серега такого не любит.

— Мне эти мероприятия хуже не знаю чего, — шепчет он мне в ухо. Я понимающе киваю.

Встает директор детского дома и срывающимся от сдерживаемых слез умиления в голосе говорит о том, как прекрасно, что есть на свете такая фирма «Астра», которая заботится о самых слабых и брошенных. Нет, честно, я склонен согласится с Серегой — никакого удовлетворения эти мероприятия не приносят. Я даже завидую этим ребятам, которые построили часовню и ходят счастливые, одухотворенные и внутренне очищенные. Впрочем, наплевать. Сиротам тоже есть-пить надо, а с государственного пайка, пожалуй, что и ноги протянешь…

Как раз в эти минуты злые люди убивают капитана Вострякова. У гостиницы «Турист» перестрелка идет минут десять. Милиция не торопится — подставлять лоб под пули при зарплате в сорок «вечнозеленых» дураков нет. «Мерседес», на которым Востряков выезжал с гостиничной территории, обстреляли сразу с двух сторон, из припаркованных тут же машин. Водитель получил пулю в голову и погиб сразу. Капитан и охранник начали отстреливаться — у них АКСУ и «Беретта». Но противник садит из трех «Калашей», здесь и подготовки особой не нужно, расстояние от стрелявших до «Мерседеса» не больше двадцати метров. На капитане бронежилет — он ждал чего-то подобного и подготовился. Но от «броника» в такой ситуации мало толка — шальная пуля попадает в шею, и капитан истекает кровью. Охранник ранен в бедро и плечо, пробует сбежать с поля боя, но его добивают в спину.

Доблестная милиция повесит на Вострякова убийство Миши Афганца, потому что нужно же его на кого-то повесить. Но это позже. Прямо сейчас мы раздаем деньги, продукты и лекарства. Шампанское льется в бокалы, произносятся тосты, Валерик напивается в хлам, а страдание Сереги приобретает какие-то космические масштабы…

Я не трезв, но и не пьян. Я дома.

— Ужинать будешь? — спросила Таня.

Какой там ужин после такого банкета…

— Помнишь мультфильм? Про льва! — спросил я.

— Бонифация? — улыбнулась она.

— Нет. Которого стригли. Какая-то птичка его стригла. Лев весь волосатый был, она его долго-долго стригла. И он спрашивает — все ли готово, а она отвечает — не все готово, хренова птичка!

— Помню, — рассмеялась она. — А почему ты о нем заговорил?

— Потому что в конце! — выпалил я с отчаянием. — В конце лев уже совершенно задолбался, спрашивает — теперь-то все готово? А птичка эта поганая отвечает — стрижка только начата! Только, мать ее, начата! Вот я — этот лев. Задолбались до полусмерти, а все только начинается! Стрижка только начата…