Лиза шагнула вперёд, заслоняя меня собой. Я продолжал стоял в стороне от лестницы, так не поднявшись ни на одну ступень. Её лицо пылало, глаза метали молнии, но в голосе вдруг зазвучали те самые нотки оскорблённой невинности, которые она так умело использовала, когда чувствовала, что теряет контроль.

— Платон, ты слышал, что он сказал⁈ — её голос звенел, но не так противно, как в разговоре со мной. — Он обвинил меня в воровстве! Меня! Которая столько лет посвятила этой семье, которая растила его, когда ты был на заводах, которая…

— Вы не растили меня, — перебил я, но она не услышала или сделала вид. Это была чистая правда — меня растила Ульяна.

— Я думаю о семье! — продолжала она, разворачиваясь к отцу. — Всегда думала! А он… он сбегает, когда ему вздумается, пропадает неизвестно где, пропускает переговоры с Волконскими! И после этого он смеет обвинять меня в том, что я помогаю брату? Моему родному брату, который попал в трудную ситуацию?

— В трудную ситуацию, — в моём голосе звучало раздражение. — Он ваши деньги пропивает в барах, Елизавета Андреевна. И хвастает друзьям, какая у него наивная сестричка. Он вкладывает деньги в пустые земли, которые никогда не окупятся. А вы… вы переводите ему суммы, которых хватило бы на содержание всего завода полгода.

— Как ты смеешь! — она повернулась ко мне. — Как ты смеешь обвинять меня в воровстве⁈ Платон, ты слышишь⁈ — её голос сорвался на крик, она метнулась к отцу, хватая его за рукав. — Ты позволишь ему так со мной разговаривать? Я твоя жена! Я мать твоих детей! А он… он даже не…

Она осеклась, но я понял, что она хотела сказать. И, кажется, отец тоже.

— Достаточно, — произнёс Платон Борисович, и его голос был таким усталым, что мне на секунду стало жаль его. — Оба замолчите.

Он прошёл в гостиную, сел в кресло, и в этом движении было что-то от человека, который готовится к долгому, изнурительному разговору, которого не хочет.

— Елизавета, — начал он, и я уже знал, что последует дальше, — ты помогаешь брату. Это… это семейное дело. У каждого свои обязательства перед родными. И если он попал в сложное положение, почему мы не можем помочь?

Я смотрел на отца и чувствовал, как внутри всё закипает. Он просто закрывал глаза на весь этот абсурд. Позволил Лизе выкупить убыточные земли. Не требует долг с Константина.

— Платон, ты… — в глазах Лизы мелькнуло торжество, которое она даже не пыталась скрыть. Конечно, она знала, что муж её поддержит, иначе не кричала бы, как резанная. Он всегда был на её стороне.

— Но и ты, Алексей, — отец перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде не было ни гнева, ни осуждения, только какая-то усталая надежда на то, что я соглашусь, что кивну, что мы все разойдёмся по комнатам и продолжим делать вид, что ничего не случилось, — ты не должен был пропадать так. Дела рода — это не игра. Если ты хочешь однажды занять моё место, ты должен понимать ответственность.

Я молчал. Смотрел на него, на Лизу, которая уже оправилась, уже взяла себя в руки, уже снова была той самой надменной хозяйкой дома, которой всё позволено. И чувствовал, как внутри гаснет последняя надежда.

— Я предупреждал, — сказал я тише, чем планировал. Вышло, будто оправдываюсь. — У меня есть своя жизнь и обязательства. Но ты прав, отец. Дела рода — это важно.

Лиза выпрямилась, и на её лице расцвела победная улыбка.

— Вот видишь, Платон, он сам…

— Но есть вещи, которые важнее, — перебил я, не глядя на неё. — Честность, например, и умение отвечать за свои слова. И когда в семье один человек крадёт, а другой прикрывает это словами о «семейных обязательствах», это не укрепляет род. Это разрушает его.

— Алексей, — отец нахмурился, и в его голосе впервые за вечер прорезалась сталь, — я сказал — достаточно.

— Ты всегда так говоришь, — ответил я, и в моём голосе не было злости., только усталость. Огромная, тяжёлая усталость, которая копилась годами. — Всегда. Когда она оскорбляла меня при всех, лишала еды за провинности, когда она выгоняла слуг, которые были с нами десятилетиями, когда растрачивается. Ты всегда говорил «достаточно», а потом делал вид, что ничего не произошло.

Я знал прошлое Алексея, прожил его жизнью больше года. И я устал от этой семьи. Мы оба устали, как бы это ни звучало.

Платон Борисович молчал. Лиза замерла, и я видел, как ей хотелось закричать на меня, оскорбить, но она не могла себе такого позволить при муже. Картинка идеальной жены.

— Ты всегды был выдумщиком и… — ухмльнулась она, но я её перебил.

— Но это не работает, — продолжил я, смотря на отца и чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, но остановиться уже не могу. — Проблемы не исчезают от того, что мы делаем вид, будто их нет. Слон в комнате не перестаёт быть слоном, даже если все сидят с закрытыми глазами. И когда он наконец начнёт крушить всё вокруг, вы удивитесь, откуда он взялся.

Я посмотрел на отца, его бесстрастное лицо и пустые глаза, и понял, что никогда не стану таким. Никогда не буду делать вид, что всё хорошо, когда всё летит в пропасть.

— Я пойду к себе, — сказал я и начал подниматься по лестнице.

— Алексей! — окликнул отец, но я не обернулся. Только замер на верхней ступени.

— Если хочешь поговорить — я в кабинете. По-настоящему поговорить, а не… — я не договорил. Махнул рукой и скрылся в коридоре.

Шаги гулко отдавались в тишине дома. С каждым шагом тяжесть в груди становилась всё больше. Не потому, что я пожалел о сказанном. А потому, что понял окончательно: отца не переубедить. Он будет закрывать глаза, пока всё не рухнет окончательно. А Лиза будет тянуть деньги, пока есть что тянуть.

Я зашёл в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к косяку лбом. В голове гудело, в груди клокотала злость, но где-то глубоко, под всем этим, теплилась холодная, расчётливая мысль.

Хорошо, что я начал готовиться к этому заранее. Квартира, в которой живёт Ульяна. Счета, на которые капают мои личные заработки. Всё, что не имеет отношения к родовой казне, к отцу, к этой бесконечной игре в «семейные ценности», где одни воруют, а другие делают вид, что ничего не происходит. Лишь бы не нарушить идиллию, которой нет и в помине.

* * *

Занятие закончилось, как всегда, внезапно. Биркев резко отдёрнул руки, отступил на шаг, и контуры на моих руках снова исчезли из восприятия, растворились в коже, стали просто рисунком. Я перевёл дыхание, чувствуя, как уходит напряжение. В этот раз было легче, либо я просто привык.

— Неплохо, — буркнул старик. — Контур держишь ровнее, но до управления ещё далеко.

Кивнув, я надел кофту. За полтора месяца я привык к его манере говорить — сухо, без похвал. Но его эмоции я всё равно чувствовал. Всё то же глухое раздражение, смешанное с чем-то, чему я не мог найти названия. Не неприязнь, нет. Скорее… усталость? Досаду? Или, может, сожаление? Раньше было проще, просто гнев. Сейчас же эти отголоски слишком сложно распознать и идентифицировать.

Я давно уже понял, что странные вспышки злости, которые накрывали меня во время занятий, не случайность. Они слишком чётко синхронизировались с его магией, проходящей через контуры. Биркев как-то влиял на меня, но, скорее всего неосознанно. Не было ничего другого необычного, что могло указывать его осмысленное участие в этом процессе. Скорее это его мана, проходя через татуировки, искажалась и резонировала. Возможно, из-за его его банального постоянного раздражения. Будь у меня другой учитель, то этого бы не было. Не стоило забивать себе голову глупостями.

И всё же, я не собирался рассказывать ему правду о том, что чувствую эмоции других. О том, что гнев окружающих подпитывает меня. Эти секреты я унесу с собой в могилу, если понадобится. Слишком многое поставлено на карту, это та слабость, из-за которой меня смогут в будущем победить. Если кто-то узнает, то уничтожить меня труда не составит. Просто изолировать, просто не злиться.

— Алексей, — голос Биркева вырвал меня из размышлений. — Ты не занят?

Я поднял взгляд. Старик стоял у двери, и в его лице не было обычной брюзгливости. Что-то другое, будто ностальгия. Это меня удивило.

— Не особенно, — ответил я осторожно.

— Пройдёмся? — он кивнул в сторону выхода. — Воздух свежий, погода хорошая. Не каждый день такая зима.

Я удивился, так как за всё время он ни разу не предлагал прогуляться. Но отказываться не стал, мне и правда некуда было спешить, а разговор с ним… Почему нет? Личный контакт налаживать неплохая идея сама по себе.

— Хорошо, — сказал я, застёгивая пальто.

Мы вышли из спорткомплекса, и морозный воздух ударил в лицо. Биркев шёл медленно, с ровной спиной, с руками, сцепленными сзади. Любой встречный понимал — перед ним аристо, или начальник как минимум.

— Я служил в армии, — начал он, когда мы свернули к набережной. — Тридцать лет. Начинал простым бойцом, закончил — офицером старшего звена. Затем — инструктором по боевой магии.

Я шёл рядом, слушал. Он говорил неторопливо, будто перебирал старые фотографии.

— Видел много всякого. И артефакты там такие, что в академии и не снились. Вещи, которые могут остановить время. Запечатлеть момент так, что он останется с тобой навсегда. Или, наоборот, стереть память так чисто, будто ничего и не было.

Мы вышли на набережную, и я замер.

Река замёрзла ещё в декабре, и сейчас здесь был каток. Огромный, залитый ровным слоем льда, с фонарями по краям и горками, с которых с визгом съезжали дети. Простолюдины, очень много. Кто-то катался на коньках, кто-то просто гулял, кутаясь в шарфы, кто-то сидел на скамейках, глядя на мельтешение фигур на льду.

Я не был здесь раньше. Не было времени, да и желания. Академия, тренировки, дуэли, семейные дрязги — всё это занимало каждую минуту. А здесь, оказывается, текла другая жизнь.

— Красиво, — сказал я тихо.

Биркев хмыкнул, но не насмешливо, скорее соглашаясь.

— Я часто сюда прихожу. Люблю смотреть на людей. Они не знают, что такое Разлом, не думают о рангах и артефактах. Просто живут.

Он помолчал.

— Знаешь, в армии у нас была традиция. Перед сложной операцией каждый брал с собой что-то, что напоминало о доме. Фотографию, письмо, какую-то безделушку. Чтобы помнить, зачем ты рискуешь жизнью.

Он остановился у парапета, глядя на каток. Я встал рядом, чувствуя, как ветер пробирается под ворот пальто, но немного маны и холода нет.

— А у меня была вот эта штука, — Биркев достал из кармана пальто что-то, что поблескивало в свете фонарей. Кристалл. Небольшой, размером с куриное яйцо, огранённый, но неяркий. Внутри было пусто, словно просто стекло.

Я смотрел на кристалл, и внутри шевельнулось любопытство. Артефакт. Не такой, как мои — не боевой, не защитный. Тяга к нему была однозначно, но не такая сильная.

— Возьми, — он протянул мне кристалл. — Подарок.

Я не взял. Посмотрел на него, нахмурившись.

— Это… что?

— Просто подарок. За то, что терпишь моё брюзжание, — усмехнулся он, и впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Бери, это мелочь.

Я взял кристалл. Самый обычный. И что с ним делать?

— Как это работает? — спросил я, поворачивая кристалл в пальцах и рассматривая. Просто прозрачное стекло ведь.

— Влей немного маны и позволь образам прийти.

Я засомневался. Вливать ману в неизвестный артефакт, на морозе, без подготовки — не самая умная идея. Но Биркев смотрел на меня спокойно, без насмешки, и в его глазах не было ничего, кроме… сожаления? О чём он задумался?

Закрыв глаза, я сосредоточился. Маленькая капля нейтральной маны перетекла в кристалл и я ощутил отклик. Тёплый, он будто цыплёнок бросился мне в ладонь, и я его принял. Даже ощутил эту вибрацию и мягкость.

В темноте появилось светлое пятно, которое начало стремительно расширяться. Это было быстро и рационально, так что я инстинктивно вцепился в ограждение.

Между тем, образ развернулся. Полноценный трёхмерный. Это было очень реалистично и в то же время нереально. Передо мной было всё то же — набережная, каток, фонари, люди. Но оно было объёмным. Настоящим. Я мог разглядеть каждую снежинку на шапке мальчишки, который съезжал с горки. Мог проследить траекторию конька девушки в синем платке, которая только что сделала пируэт. Мог увидеть, как мужчина в серой куртке протягивает ребёнку стакан с чем-то горячим, и пар от напитка поднимается в морозный воздух, застывая в этом странном, замершем мире.

На проекции стоял я у ограждения, но Биркева не было. Только каток, люди, снег, фонари. Артефакт не запечатлел всё, но не того, кто его держал.

Я выдохнул, и образ свернулся. Я почти физически ощущал, как он возвращается в кристалл. Открыл глаза, и запечатленная, виденной мной проекция будто ожила передо мной.

— Это… — я не нашёл слов, потому что это и правда выглядело грандиозно.

— Момент, — сказал Биркев. — Просто момент. Таким, каким ты его видишь. На память.

Он повернулся, и я увидел, как усталость наваливается на него, делая ещё старше. Хотя, казалось бы, он и так древний старик.

— Мне пора, — сказал он. — Занятия через две недели, как обычно.

Он пошёл прочь и его фигура быстро растаяла в сумерках. А я остался стоять, сжимая в руке тёплый кристалл.

Я поднёс его к глазам, но внутри снова не было ничего, абсолютно. Действительно — магия! Я положил артефакт в карман пальто. На душе было тепло. От магии, от необычного подарка этого странного, вечно недовольного старика, который, кажется, не переваривал меня.

Мой взгляд вернулся к катку. Люди всё так же катались, смеялись, падали, вставали. Простолюдины, которые не знают, что такое Разлом и магия. Которые живут своей жизнью, не думая о рангах и артефактах.

Я развернулся и пошёл в сторону академии. Снег скрипел под ногами, фонари мерцали, и где-то вдалеке уже виднелись знакомые силуэты корпусов. Время возвращаться в игру. Но сегодня, хотя бы на несколько минут, я был просто человеком, который стоял на набережной и смотрел на каток.

Вот бы мне такую проекцию с Ксенией, Васей… Но даже так, такой случайный подарок попал мне прямо в сердце. Это было неожиданно и по-доброму.

* * *

Арена гудела. Не так, как на обычных дуэлях, когда зрители приходят просто поглазеть на очередные разборки аристо. Здесь было что-то другое — напряжение, смешанное с надеждой, страх перед неизвестностью, азарт. Отборочные на Всеимперский турнир проводились впервые, и никто толком не знал, чего ждать. Даже организаторы, кажется, импровизировали на ходу.

Я стоял в комнате дуэлянтов, привычно проверяя эфес меча. Болванка как болванка, ничего особенного. Также браслет на правой руке — артефакт-ограничитель, который должен был уравнять шансы. Что меня удивляло, думал, будет идти отбор на грубую силу, но вместо этого — борьба больше на технику, чем саму магию.

По крайней мере, так говорили организаторы. Магический резерв резало до минимума, делая нас всех примерно одинаковыми по запасу сил. На бумаге звучало разумно. Как на деле… А откуда мне знать, собственно? Мой то пустой.

До этого применялся иной артефакт, с другим принципом. Он пропускал только определённую дозу маны, сейчас же требовалось осознанно контролировать силы.

Нас в комнате дуэлянта было десять человек, а не как обычно. Ведь зрители арены не менялись, все пришли посмотреть именно отборочные. Да и следить должна была коллегия судей, им удобнее сразу всё провести.

Парни жаловались, как ограничитель давит на источник, сжимает его, не даёт развернуться. Но мой дар, привыкший работать на чужой злости, словно издевался над этим браслетом. Энергия всё равно сочилась из окружающих, капала в мой внутренний резервуар, медленно, но верно наполняя его. Пока недостаточно, чтобы сработал ограничение, но будет ли оно? В любом случае, требовало подключать татуировки и блокировать излишнее поступление энергии.

Ещё мои «коллеги» радовались, что сидят со мной в одной комнате. Кто против кого — решалось в последний момент якобы. Те, что со мной здесь, не мои противники в этом первом испытании.

На удивление, записались почти все парни, даже несколько девушек третьекурсниц, так что отборочные бои были плотными, хоть и проводились раз в неделю. В апреле уже будут ясны финалисты, которые сдадут экзамены досрочно, либо получат автоматы, чтобы отправиться в мае в Москву. Таких будет трое.

Выход на арену всегда был моментом истины. Свет, песок под ногами, проверка ограничителя, фигура противника в двадцати шагах. В громкоговорители представляют дуэлянтов. Моё — под одобрительный гул, имя противника — под нервный шёпот и смешки. Я смотрел на парня. Мой второй курс, простолюдин, стоит, сжимая меч так, будто это последняя соломинка. Его лицо — маска обречённости.

Я прежде с ним никогда не дрался, но знал, что он лучший среди простолюдин. Правда, не чета мне, разумеется.

Сигнал к бою, я сделаю шаг вперёд, готовый к схватке, но он… поднял руку.

— Сдаюсь!

Гул на трибунах становится громче. Судьи нахмурились, через громкоговоритель переспросили. Парень повторил, уже твёрже:

— Сдаюсь. Я не буду с ним драться.

Он опустил меч, развернулся и направился к выходу, не дожидаясь, пока судья объявит решение. Я остался стоять посреди арены, чувствуя, как десятки взглядов впиваются в спину. Победа? Техническая, ничего не доказывающая. Я впервые ощущал себя так странно.

Мне удалось поговорить с ним после выходных на перемене. Когда подошёл к нему, он не испугался, только горько усмехнулся.

— Стужев, да?

Я кивнул в знак приветствия.

— Зачем записывался на отборочные, если сдаёшься в первом бою?

Он помолчал, внимательно смотря на меня, будто решаясь, говорить или нет:

— Я надеялся выиграть пару боёв. Может, три. Против таких же, как я. Показать себя, получить репутацию. Кто ж знал, что мой первый бой будет с тобой?

Я не нашёлся, что ответить. Он взял свою сумку с окна, возле которого я его и нашёл.

— Это нечестно, Стужев. Ставить таких, как ты, против таких, как я. Мы в разных весовых категориях. Ты даже с нами не на одном уровне, тебе с третьегодками драться надо. Это же… очевидно…

Он ушёл, а я остался стоять, смотря на его спину.

Нечестно… А ведь он прав. Против простолюдина, у которого даже нормального тренера нет, я — машина для убийства. Ограничитель уровня маны не отменяет разницы в технике, в опыте, в той самой внутренней собранности, которая приходит с годами тренировок. И этот парень, который пришёл на отбор с надеждой, столкнулся со мной в первом же круге. Случайность? Или чей-то расчёт?

Я смотрел остальные выступления. Кто-то бился с равным, кто-то, как я, очевидно сильнее. Но никто не отказывался от боя. Только сейчас я подумал о том, что таблица, если она и сеть, составлена странно. Или это дейсивтельно случайность?

Почему-то я был уверен, что меня попытаются выжать из первых кругов, чтобы вверху были угодные участники. Но что-то не сходилось.

Мой первый бой закончился, не начавшись, но это только начало. Я выгрызу своё место зубами, и в Москву поеду я — как тот, кто сам выбрал свой путь. А не чья-то ставка в политической игре. И никто — ни отборочные, ни ограничители, ни те, кто за моей спиной плетёт интриги — не сможет мне помешать.

С Олей я собирался покончить раньше мая. Возможно, меня ведут как гарант, кто вытолкнет всех слабаков, расчистит путь «избранному». Что ж, посмотрим, кто это будет. Интересно, каким будет его лицо в финальном бое.