Поезд шёл на Москву, но я сошёл раньше. Маленькая подмосковная станция встретила меня морозным утром, скрипом снега под ногами и запахом угля, смешанным с хвоей. Я стоял на перроне, кутаясь в своё пальто, с небольшой спортивной сумкой на плече. Вокруг ни души — только сугробы, старые фонари да лента железной дороги, уходящая в белую дымку.

Такси пришлось ждать минут двадцать. Местный извозчик окинул меня подозрительным взглядом, переспросил адрес.

— К Жаровым, что ли? — уточнил он, не трогаясь с места. В голосе сквозило такое откровенное сомнение, что я невольно усмехнулся.

— К ним.

Он покачал головой, но завёлся.

— Вряд ли примут, — бросил он, выруливая со стоянки. — В такое время, да ещё и… — он запнулся, подбирая слова, — не того вы полёта, простите, птица. Они графья, сами знаете. К ним с улицы не ходят.

Видимо, он принял меня за простолюдина, либо дворянина максимум. Потому что аристократы передвигаются со слугами, в одиночку — никогда. Кто-то должен носить багаж и выполнять мелкие поручения. Потому и в поезде всегда занимали два купе, так принято по статусу. А тот я один со спортивной сумкой.

— Я дальний родственник, — сказал я, глядя в окно на мелькающие заснеженные поля. Дорога была пуста, только чёрные силуэты деревьев да серое небо над головой.

Таксист хмыкнул, но больше не проронил ни слова. Только поглядывал на меня в зеркало заднего вида, будто уже понимал, кто же этот странный парень, что едет к графам. И что ему — мне — ничего не светит.

Особняк показался из-за деревьев неожиданно. Старинная усадьба, чёрные стены с белыми колоннами, высокие окна, за которыми не горело ни одного огня. Всё вокруг казалось вымершим, застывшим в зимнем оцепенении. Ворота — кованые, высоченные, с гербом, который я разглядел не сразу: пылающий факел в обрамлении дубовых ветвей.

Таксист заглушил двигатель, обернулся.

— Ждать-то вас?

Я посмотрел на ворота, на дорожку, ведущую к крыльцу, на чёрное небо, которое начинало сереть на востоке.

— Не знаю, — честно ответил я. — Если не выйду через час — уезжайте.

И протянул купюру за ожидание.

Он кивнул, достал сигарету, но курить не стал — только крутил в пальцах, поглядывая на усадьбу с тем же скепсисом, с каким смотрел на меня.

Я вышел из машины, подошёл к воротам. Снег под ногами скрипел так громко, что казалось, это слышно на весь белый свет. Нашёл кнопку звонка — старую, бронзовую, вмёрзшую в железный столб. Нажал.

И ничего.

Нажал ещё раз. И ещё.

Минута. Две. Пять. Я уже собрался нажать в четвёртый раз, когда в глубине парка мелькнула тень. Вскоре на дорожку вышла женщина в тёмном платке и тяжёлой мутоновой шубе — прислуга, по виду экономка или главная по слугам. Слишком уверенно она шла, с серьёзным выражением лица. Под ней явно ходили подчинённые. Она окинула меня через кованую калитку взглядом, быстрым, оценивающим, и сразу поджала губы.

— Вам кого?

— Я хотел бы поговорить с главой рода Жаровых, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или с кем-то из семьи.

— Господа не принимают, — отрезала она. — И вообще, по какому вы вопросу? Если по делу — обратитесь в управу, там вам дадут адрес конторы.

— Я не по делу. Я… — я запнулся на секунду, собираясь с мыслями, — я дальний родственник. Мой дед — Андрей Иванович Жаров.

Женщина замерла. В её глазах мелькнула настороженность и сомнение.

— Подождите, — бросила она и ушла в поместье.

Я остался стоять, глядя на закрытые ворота. Снег начал падать сильнее, крупными хлопьями оседая на плечах. Таксист метрах в двадцати чиркнул зажигалкой — всё же закурил. Я слышал, как он выпускает дым. Поразительно тихая безветренная погода.

Ждать пришлось долго. Минут десять, не меньше. Я уже начал думать, что женщина просто ушла и не вернётся, когда дверь в поместье снова хлопнула а потом появилась новая фигура.

Это был мужчина, лет сорока, высокий, сухой, в распахнутой соболиной шубе на деловой костюм, с цепким взглядом и тонкими губами, сложенными в брезгливую усмешку. Он остановился метрах в трёх от калитки, и окинул меня взглядом, полным превосходства.

— Кто такой? — спросил он без приветствия. Голос — сухой, скрипучий, как несмазанная дверь. Даже немного интересно стало, это с перепоя так, или всегда. Всё же лицо его было слегка помятым после праздников.

— Барон Алексей Стужев, — ответил я. — Мой дед — граф Андрей Иванович Жаров. Я хотел…

— Знаю, кто такой, — перебил он. — Мне доложили. Андрей Иванович был моим двоюродным дедом.

Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то такое, отчего я понял: разговор не задался с самого начала.

— Я унаследовал его дар, — продолжил я, понимая, что теряю инициативу. — Магия огня. Я подумал, что в роду Жаровых могут быть заинтересованы в вассале со схожей стихией.

Повисла пауза. Казалось, он даже не задумывался о том, что я говорю. Скорее, стоял скучал.

— И? Раз барон, зачем тебе вассалом становиться? Твой сюзерен в курсе, что уходить собрался?

— У Стужевых… нет сюзерена.

— Тем более. Стужев с даром огня? Унаследовал? — ухмыльнулся он. — Ты — кто? Бастард? Выскочка? Ты даже не незаконнорожденный, ты — никто. Твоя бабка сбежала с провинциальным бароном, опозорила род. А теперь её внук приходит к нам, просит… что? Признание? Архивы? Знания? Силу?

Он подошёл почти вплотную к прутьям калитки, и я инстинктивно отступил. В его глазах горел холодный, недобрый огонь. Я ясно ощутил всплеск злости и раздражения.

— Убирайся, — сказал он тихо. — Пока я не вызвал охрану. Пока тебя не забрала полиция за бродяжничество и попытку проникновения на частную территорию. Убирайся, и чтобы я тебя больше не видел.

Он развернулся и пошёл к дому, не оглядываясь. Вскоре захлопнулась и дверь в поместье.

Я стоял, глядя на чёрные прутья, на герб, который теперь казался насмешкой. Таксист за спиной кашлянул, выпуская дым. Не насмешка, скорее напоминание о своём присутствии. Что можно не стоять мёрзнуть, а уехать как минимум.

Мы отъехали уже далеко, когда таксист, покосившись на меня в зеркало, сказал:

— Я же говорил — не того полёта птица. До станции подбросить?

— Нет, в гостиницу. Здесь ведь есть в городе?

— Есть, отчего же нет.

Жаровы имели своё поместье и угодье в пяти километрах от города. Станция к ним и небольшой деревне рядом, а так же элеватор по пути. А мне же с главной станции утром поездом.

Таксист решил поговорить. Неторопливо, с той особой интонацией местного старожила, который видел здесь всё и готов поделиться, если попросят. Или не попросят.

— Я, когда услышал адрес, сразу понял. Жаровы — они такие. Не первый вы, кто к ним приезжает.

Я промолчал, но он и не ждал ответа.

— Патриарх ихний, покойный уже, Григорий Андреевич, на старости лет гулять любил. И не то чтобы тайком, а так, с размахом. По всей губернии у него барышни были. Жена, говорят, знала, но молчала. Потому что он — глава рода, что он скажет, то и будет.

Он помолчал, сворачивая к более узкой дороге. За окном тянулись заснеженные поля. Всё серое, белое, чёрное.

— Дети от тех связей, сами понимаете, рождались. Кто с даром, кто без. С магией — те чаще. Кровь-то графская, не пропьёшь. И приходят они периодически, — он покосился на меня, — как вы. Кто письма пишет, кто сам приезжает. Просят то помощи, то признать их. А Жаровы… — он вздохнул, и в этом вздохе было что-то, похожее на усталость от повторяющейся истории, — им это не надо. У них семья многочисленная, свои наследники, свои проблемы. Зачем им бастарды, которые только права качать будут? Или силу просить?

Машина мягко катилась по пустынной трассе, внутри меня всё сжималось. Не от неожиданной информации о бастардах — от того, что сбылся худший из моих вариантов. Тот, самый первый. Меня просто не пустили на порог.

— Вы не думайте, — таксист, будто почувствовав моё состояние, добавил мягче, — я не к тому, что вы не правы были приехать. Своя кровь — она своя кровь. Но они… они по-другому устроены. Для них род — это сила, а не сантименты. И чужих они к этой силе не подпустят. Никого. Даже если те тоже Жаровы по крови.

Я смотрел в окно, на мелькающие за стеклом огоньки дальних деревень, и думал о том, что готовился к этому. Прокручивал в голове варианты, взвешивал вероятности. И всё равно — неприятно. Как удар, которого ждёшь, но он всё равно выбивает дыхание.

Таксист замолчал, поняв, что сказал достаточно. Мы ехали в тишине, да снег шуршал под колёсами. Магические двигатели почти бесшумны, но этот, похоже, или старый, или сломанный. Мирное, убаюкивающее гудение имел.

Я закрыл глаза и позволил себе минуту слабости. Ничего, Жаровы — не единственный путь. Я и без них справлюсь, всегда полагался на себя. И сейчас ничего не изменилось, по сути. У меня есть дар, который я развиваю сам. Есть Гарев, который учит меня обращаться с огнём. Есть Биркев, пусть и подозрительный, но он даёт мне контроль над тем, что другие не смогут понять. Есть связи, вассал…

Деньги. Нужно продолжать зарабатывать и увеличивать капитал. Дуэли в академии приносят стабильный доход. Арена в Тамбове — тоже, хоть и требует времени и сил. Летом — Разлом. Там платят хорошо, особенно бойцам. А я буду в группе «Грозовых волков». Отец не знает, и знать ему не обязательно. Пусть думает, что я на обычной практике. А я пойду туда, где настоящая сила, настоящие деньги, настоящий риск.

Артефакт. Я давно присматривался к одному — боевой, мощный, дорогой. Стоит под тридцать миллионов. Сейчас у меня есть накопления, но их хватит на что-то среднее, а я хочу лучшее. Значит, надо заработать. Разлом, дуэли, турнир — всё это приближает цель. И с завода осенью снятие прибыли.

Отец. Если он вздумает отдать мне пост раньше времени — откажусь. Категорически. Мне не нужна его «милость», не нужен титул, который вешает на шею ярмо в виде недосемьи и пустых обязательств. Я сам построю своё имя. Не Стужев, не Жаров. Своё. То, за которым будет стоять сила, а не фамилия.

Я открыл глаза. За окном уже мелькали окраины города — редкие фонари, заснеженные улицы, последние прохожие, спешащие по домам. Таксист свернул к гостинице, невысокому зданию с жёлтыми окнами, где горел свет и, наверное, было тепло.

Путей много. Я выберу те, что ведут на вершину.

— Приехали, — сказал таксист, останавливаясь у крыльца. — Хорошая гостиница, чистая. Недорого.

— Спасибо, — я достал кошелёк, отсчитал плату и добавил сверху чаевых. Он не был слишком навязчивым, всего в меру.

Он посмотрел на купюры, хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул.

— Удачи вам, — сказал вместо этого. — И пусть… пусть у вас всё получится.

— Спасибо, — повторил я и вышел из машины.

Мороз ударил в лицо, отрезвляя, прогоняя остатки усталости. Я направился к дверям гостиницы.

* * *

Несмотря на то, что отказ Жаровых не являлся для меня чем-то неожиданным, настроение всё равно выдалось не лучшим. Ещё вчера как только я сел в поезд и проехал одну станцию, позвонил отец и сообщим о внеплановом ужине с партнёром. Я резонно ответил, что не могу прийти, так как уже предупреждал, что буду вне доступа. Отец согласился с моими словами и разговор был окончен.

Но потом… Лиза постоянно названивала мне и писала сообщения, чтобы я взял трубку или перезвонил. Оказалось, вопрос по поводу того же ужина, о котором я уже поговорил с отцом. Мачеха будто сорвалась с цепи и навыдумывала себе всякой ерунды сверх меры.

Так что особняк встретил меня тишиной. Не той уютной, домашней, а давящей, будто воздух сгустился и ждал, когда я сделаю неверный шаг.

Я начал подниматься по лестнице, как из трапезной тут же выскочила мачеха, распахнув обе створки дверей.

— Явился! — произнесла она, и голос её звенел, как натянутая струна. Или сирена. — Ты хоть понимаешь, что натворил?

Я остановился, в недоумении уставившись на неё. Она серьёзна намерена продолжать эту глупую историю?

— Доброе утро, Елизавета Андреевна, — сказал я нейтрально. — Чем обязан?

Она шагнула вперёд, и я ощутил знакомый холодок её дара. Не угроза, лишь демонстрация. Напоминание о том, кто она и кто я. Что она больше Стужева, чем я.

— Ты выключил телефон. На сутки. Мы не могли до тебя дозвониться, не могли найти. Отец чуть не пропустил ужин с Волконскими из-за того, что ждал твоего возвращения. Ты хоть представляешь, что это за семья? Что этот ужин должен был решить для нашего рода?

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Разумеется, я знал этого барона Валконского, нормальный мужик. Но общался с ним по большей части отец, я только парой фраз мог перекинуться, или выдать краткий отчёт какой-нибудь по вверенному заводу.

— Я предупредил отца, что буду занят. Он предупредил об ужине, моё присутствие не было обязательным.

— Не было обязательным? — её голос сорвался на фальцет. — Алексей, ты — наследник. Ты не можешь просто взять и исчезнуть, когда вздумается. У тебя есть обязанности перед родом, перед семьёй. Или ты забыл?

— Не забыл, — я выдержал её взгляд, хотя внутри всё клокотало. Неужели вспомнила, что я наследник? С чего вдруг? — Но я не отчитываюсь перед вами о каждом своём шаге. Особенно когда речь идёт о личных делах.

— Личных делах! — она почти выкрикнула это, и её лицо покрылось красными пятнами. — Ты пропускаешь важнейший ужин, на котором решается судьба наших контрактов на следующий год, и говоришь о личных делах? Ты вообще понимаешь, что творишь? Ты ставишь под удар всё, что мы строили годами!

Я не сдержал усмешки. Она заметила, и в её глазах вспыхнуло что-то опасное.

— Мы строили, — повторил я, насмехаясь, растягивая. — Вы с отцом. И, насколько я помню, последние несколько лет вы строите это с такими успехами, что родовой счёт только и успевает пополняться, как вы стоите уже с вытянутой рукой. Ведь Костеньке нужнее.

Она замерла, а меня накрыла такая волна ярости, что чуть не качнулся. Благо, ещё держался за перила лестницы.

— Ты смеешь меня в этом обвинять? — её голос стал тише, но от этого только острее. — Это ты — тот, кто вечно влипает в скандалы, кто тратит родовые деньги на свои дуэльные авантюры, кто опозорил нас перед всей академией своими выходками с этой… Ривертонской.

— Мои дуэли приносят деньги, — сказал я холодно. — В отличие от некоторых, кто предпочитает выводить их на счета своих родственников.

Она побелела. Я видел, как её пальцы вцепились в дверной косяк, как напряглись плечи. В воздухе запахло свежестью — её магия, холод, которой она так любила пугать прислугу, прорывалась наружу.

— Как ты смеешь, — прошептала она. — Как ты смеешь обвинять меня в том, в чём не разбираешься? Ты — никто. Ты даже не сын Платона по крови, мы все это знаем. И только его доброта позволяет тебе носить нашу фамилию. А ты…

— Я его сын по крови, — перебил я, повышая голос. Вот ведь тварь, все проверки дали подтверждение, и всё никак не успокоится. — И в отличие от вас, не ворую у семьи. Я не трачу родовые деньги на побрякушки и не перевожу их на счета братцев, которые проигрывают всё в карты и спускают в глупых авантюрах. Я хотя бы пытаюсь что-то строить, а не пилить сук, на котором сижу.

— Строишь⁈ — её голос взлетел до крика. — Ты всё разрушаешь! Твоё вечное неповиновение, твои скандалы, твои дуэли — всё это ставит под удар репутацию рода! А теперь ты ещё и в Сферу вступил, к этой… этой Ольге, которая только и ждёт, чтобы уничтожить нас! Ты думаешь, мы не видим? Не слышим, о чём шепчутся в академии?

Какой же бред… Дела академии происходили исключительно в академии. Интересы фракций находились только в стенах учебного заведения.

— В Сферу я не вступил, не нужно выдавать желаемое за действительное, — ответил я, чувствуя, как голос становится жёстче. Этот балаган мне давно надоел. — В отличие от вас, я пытаюсь спасти то, что вы развиваете своими руками. Все отчёты о мелких диверсиях на вверенном мне заводе ложатся на стол отца, не переживайте. Он продолжает терпеть эти выходки, пока глава рожда. А когда им стану я… Не вам меня судить, Елизавета Андреевна. Не вам, после всего, что вы сделали с этим родом.

Она шагнула ко мне, и в ней полыхала такая ненависть, что я на секунду забыл, как дышать. Я чувствовал её эмоции — они били через край, горячие, острые, и мой дар жадно вбирал их, добираясь до критической точки.

— Ты — эгоист, — прошипела она. — Ты думаешь только о себе. О своей силе, о своих амбициях. А семья? А род? Тебе плевать, что будет с нами, когда твои игры выйдут боком. Тебе плевать на отца, на Марию, на Петра с Александром. Ты живёшь только для себя.

— Для себя? — я не выдержал и рассмеялся, но смех вышел горьким. — Это вы говорите мне? Вы, которая годами подтачивала род изнутри, которая продавала Марию этому мерзавцу Хомутову ради амбиций, которая…

— Хватит!

Голос отца грянул, как гром. Я обернулся. Платон Борисович стоял в проёме коридора — мы даже не слышали, как он подошёл. И в его лице не было ни гнева, ни удивления — только тяжёлая, давящая усталость. Он переводил взгляд с меня на Лизу, и я не видел в них ничего, как и не чувствовал. Хотя, возможно, это от передоза маной от мачехи.

— Что здесь происходит? — спросил он тихо.

Мы замерли оба. Лиза открыла рот, но я не дал ей сказать, пытаясь остановить бессмысленную ссору:

— Ничего серьёзного, отец. Просто… личный разговор вышел слишком громким.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на жену. В воздухе повисла тяжёлая тишина.