Я ещё никогда не был в актовом зале Тульской Академии. Выглядел он солидно. Люстры сияли, паркет натёрт до зеркального состояния, а высокие окна пропускали серый зимний свет. Он контрастировал с ярким жёлтым магическим освещением, которое будто специально подчёркивало торжественность момента своими переливами и бликами. Зрительский зал гудел в предвкушении — весь поток второкурсников находился здесь, каждый делился радостными переживаниями с соседом.

Сегодняшнее мероприятие было одним из главных во втором семестре — распределение по стихийным факультетам. То, ради чего мы учили теорию, мучились с нейтральной магией, ждали полтора года. Последнее событие семестра перед каникулами. В январе ещё экзамены, но мне сдавать не так много, в половине предметов автоматы. Зачёты уже закрыты.

Я сидел в третьем ряду, рядом со мной расположился Вася. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, и я знал почему. Аню должны были привести сегодня. Её этап следствия подходил к концу, и по какой-то бюрократической формальности она должна была пройти распределение лично, в присутствии конвоя. Это было унизительно, но это был шанс остаться в академии, продолжить обучение, не вылететь.

— Начинаем, — голос проректора разнёсся по залу, и шёпот стих.

На сцену вынесли шар. Прозрачный, размером с человеческую голову, он покоился на резной подставке из тёмного дерева и алой бархатной подушечке. В обычном свете он казался пустым, но все знали: стоило магу прикоснуться к нему, как внутри вспыхивал цвет его истинной стихии. Чем чище и ярче оттенок, тем сильнее связь с этой стихией.

— Студенты второго курса приглашаются для распределения на стихийные факультеты, — объявил проректор.

Ни алфавитного порядка, никаких уточнений. Но мы уже знали — по значимости студентов. Списки утверждались почти полгода, чтобы никого не обидеть. Иногда даже продавались места. Не знаю, в чём суть этого мероприятия, какая разница, в какой последовательности выйти?

Я смотрел, как поднимаются один за другим студенты — графы, бароны. Каждый подходил к шару с уверенностью и гордостью. Касался, и шар отвечал — синим, зелёным, тёмно-серым, красным, голубым. Цвета стихий. Вода, растения, земля, огонь, воздух. Иногда — ледяная белизна, иногда — золотистый свет, иногда — чёрная глубина тени. Каждый получал свою нашивку, прикалывал её на форму и, гордо подняв голову, покидал сцену. Многие сразу уходили из зала — их часть церемонии была окончена.

Факультетов было несколько: огненный, водный, воздушный, земной, световой, пространственный, растений, целительства, духа, нейтральный. Ледяной относился к водному. Стихийные в принципе были самыми раздутыми факультетами. Больше их разве что нейтральный — туда отправлялись все без явного атрибута, по сути — только простолюдины.

Я ждал своего имени и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Не волнение — нет, я знал, какой будет результат. Но этот момент, этот ритуал, когда твоя суть становится видна всем… в нём было что-то древнее, почти священное. То самое прикосновение к сказке.

— Стужев Алексей Платонович.

Я поднялся. Проход к сцене показался бесконечным, но я шёл ровно, не глядя по сторонам. Шар ждал. Я положил ладонь на его прохладную поверхность и пустил частичку своей стихийной маны. Глаза широко открыты в предвкушении.

Не знаю, ждал ли я подвоха, мог ли он быть, но его не было. Внутри шара вспыхнул яркий красный сигнал. Чистый огонь. Он заволок буквально весь шар и будто коснулся стенок.

— Огненный факультет, — голос проректора прозвучал ровно, но мне показалось, что он задержал взгляд на шаре на секунду дольше обычного. Будто о чём-то задумался.

Мне вручили нашивку — схематический значок пламени. Я приколол её на форму и направился к своему месту. Уже звучало следующее имя.

Со сцены зал выглядел совсем не торжественно, народ откровенно скучал. Аристократы, которым всё это было интересно, кто хотел покрасоваться яркостью дара, уже разошлись в массе своей, остались дворяне и простолюдины с талантами. Им нечем хвастаться, для них это рядовая процедура. Для некоторых, может, камелька надежды.

Я вернулся на своё место. Вася смотрел на меня с уважением и лёгкой завистью.

— Ярко, — шепнул он.

Я кивнул, но смотреть на сцену не перестал. Церемония продолжалась, студенты сменяли друг друга, но я уже не различал лиц. Мысли ушли куда-то в сторону — о предстоящих занятиях, о том, что наконец-то нейтральная магия останется позади, о том, как это — учиться тому, что у тебя в крови. Гарев это хорошо, как и изученные вдоль и поперёк дневники деда, но доступ к специализированным занятиям иная планка для меня.

Раздалось имя последнего аристократа и зал заметно опустел. Большинство высокородных уже покинули свои места. Остались только те, кто ждал друзей или просто не хотел уходить. Мы с Васей сидели в смирно и я чувствовал, как он напрягается с каждым новым именем.

Василий ушёл на сцену одним из последних дворян. Я видел, как он коснулся шара, как внутри вспыхнул белый — его ледяной цвет был чистым, насыщенным. Что неудивительно, это ведь дар. Он вернулся с нашивкой, в его глазах светилась гордость. Я хлопнул его по плечу, не говоря ни слова.

— Последняя, — прошептал он, и я понял, кого он ждёт.

Простолюдины поднимались на сцену робко, неуверенно. Их цвета были бледнее, размытее, иногда шар вообще едва реагировал, выдавая лишь слабую дымку вместо яркого цветового сигнала. Каждый получал свою нашивку, кто-то радостно, а кто-то смущённо, торопливо возвращался на место, стараясь не смотреть на оставшихся студентов.

Церемония продолжилась ещё какое-то время, а мы ожидали финала. Полицейский, который всё это время стоял у входа, открыл дверь и позвал своих сослуживцев. Все оставшиеся студенты обернулись. В проходе стояли двое в форме полицейского конвоя — крепкие мужчины в тёмных пальто, с сосредоточенными лицами. Между ними, чуть впереди, шла Аня.

На ней была стандартная форма академии, чистая, выглаженная. Волосы собраны в строгий хвост, лицо бледное, но спокойное. А вот глаза — казалось, она на грани, чтобы разрыдаться. На руках не было наручников, но мужчины держали её под локти, ведя к сцене. Она не оглядывалась, не искала взглядом Васю. Шла ровно, как совсем недавно аристократы, будто ничего не видела вокруг.

В зале оставалось человек двадцать. Те, кто не ушёл сразу, теперь замерли, глядя на это странное шествие. Кто-то перешёптывался, кто-то отводил глаза. Я чувствовал, как Вася рядом сжался, побелел, его пальцы вцепились в подлокотник кресла.

— Нельзя, — тихо сказал я, и он кивнул, не отрывая взгляда от Ани.

Она поднялась на сцену. Конвоиры остановились у края, отпустив её локти и Аня подошла к шару одна. Я видел, как дрожат её руки, когда она протягивает их к прозрачной поверхности. Секунда — и внутри вспыхнул свет.

Очень бледный, белый, едва различимый на фоне прозрачной сферы. Слабая магия льда, едва наметившаяся, но она была. Аня стояла, глядя на этот слабый свет, и вдруг её плечи дрогнули.

— Водный факультет, магия льда, — голос проректора был ровным, но я заметил, как он на секунду замолчал, прежде чем продолжить. — Мельникова Аня.

Ей вручили нашивку с сосулькой. Она взяла её, прижала к груди, и я увидел, как по её щекам текут слёзы. Не от унижения, а от счастья. Всё же, она прошла процедуру, она всё ещё студентка магической академии, несмотря ни на что.

— Мельникова, — проректор кашлянул, давая ей время собраться, — вам предоставляется академический отпуск до окончания следствия. Вы можете вернуться, когда…

— Нет, — её голос прозвучал неожиданно твёрдо. Она вытерла слёзы и расправила плечи. — Я буду учиться дистанционно. Я всё сдам вовремя. Обещаю.

В зале воцарилась тишина. Проректор посмотрел на неё, на конвоиров, на нас, оставшихся в зале.

— Это… возможно, — сказал он наконец. — Я передам ваше решение в ректорат и деканат.

Аня кивнула, поблагодарила его и приколола нашивку на форму. Потом она развернулась и направилась к конвоирам. Они взяли её под руки — не грубо, но крепко, и повели к выходу. Девушка не оглядывалась. Она шла, высоко подняв голову, и я понимал, что сейчас это — единственное, что она может сделать, чтобы не разрыдаться снова.

Мы смотрели, как она уходит. Вася сидел, не двигаясь, и я чувствовал, как он напряжён. Ему нельзя было встать и подойти, нельзя было приближаться к подозреваемой. Оставалось только сидеть и смотреть, как её уводят. Проректор объявил, что распределение окончено.

— Идём, — сказал я, поднимаясь. Знал, что он сегодня пойдёт к ней на встречу.

Вася кивнул, и мы вышли в полупустой коридор. Сразу после — в поместье. Можно было зайти в общежитие, но мы уже забрали вещи на каникулы.

* * *

Новый год в доме Стужевых встретил меня парадным блеском, который не грел.

Лиза постаралась на славу. Гости из Москвы и Петербурга — какие-то мелкие рода, местная знать, шампанское рекой, ёлка под потолок, украшенная так, что смотреть больно. Денег было вбухано немерено, и я даже знал, сколько она положила в свой личный карман, чтобы поддержать брата транжиру. Зачем она продолжала это делать — я не понимал. Как и то, почему отец в упор отказывается такое поведение замечать.

Я сидел в углу гостиной с бокалом, к которому почти не прикасался, и чувствовал себя экспонатом в музее. Лиза блистала в центре зала, принимая поздравления, и старалась не смотреть в мою сторону лишний раз. Меня представляли, улыбались, оценивали — и всё это мимо, сквозь, не касаясь. Всё это через призму брезгливости мачехи, с которой я был в коем то веке солидарен. Как и она, я хотел быть где угодно, но не здесь.

Отец был величествен и холоден, как всегда. Мария держалась молодцом, но я видел, как она устала от фальшивых комплиментов и осторожных вопросов о «личной жизни». Пётр, мой двенадцатилетний брат, сбежал к ёлке сразу после тоста. Там он в группе сверстников упивались своим величием — это видно было по лицу его морды. Четырёхлетнего Александра быстро увела Катя. Казалось бы, большая дружная семья, но нет.

Я продержался до полуночи. Дождался, когда куранты пробьют двенадцать, чокнулся с отцом — сухо, официально, без тепла — и вышел, не прощаясь. Никто не заметил, или сделал вид. Я уже сделал всё, что от меня требовалось — переговорил с партнёрами рода Стужевых. Показал себя с лучшей стороны, отец нахваливал мою работу с заводом. Меня даже не пытались завалить, высмеять, а аккуратно поинтересовались о делах и быстро поняли, что это не блеф, что я действительно в курсе происходящего. Это вызывало уважение у партнёров, а потому отец был безмерно доволен. Это выражалось в его лёгкой улыбке — крайне редкая эмоция его лице.

Такси везло меня через заснеженный город к обычной пятиэтажке, где на третьем этаже горел тёплый жёлтый свет. Моя квартира пахла пирогами и хвоей — маленькая ёлочка на комоде, игрушки из моего детства, которые она сберегла. Я их узнал, это было потрясающее ощущение. Грань между мирами будто стиралась, будто я и правда был Алексеем Стужевым всю свою жизнь. И не было никогда Сергея Козлова, любителя книг и жанра бояръ-аниме. Или, если быть точнее, любителя учить авторов писать книги этого жанра. Казалось, всё это сон.

Вася открыл дверь с заспанным лицом, но как увидел меня, сразу ожил.

— А мы уже думали, не придёшь! — он отступил, пропуская внутрь. — Ульяна пирогов напекла, гуся зажарила. Бабушка такая счастливая… Садись, всё горячее ещё.

Бабушка Васи — маленькая, сухонькая, с добрыми глазами — сидела в кресле с вязанием и улыбнулась, когда я вошёл. Ульяна хлопотала на кухне, но выскочила, заслышав мой голос, и тут же начала накладывать еду, приговаривая, что я слишком худой и меня нужно кормить.

Мы сидели за столом в просторной комнате, её комнате с ёлкой, слушали, как за окном воет метель, и говорили ни о чём. Вася рассказывал про Аню, про то, как она держится, как адвокат обещает хороший исход. Бабушка вспоминала Козлов, своих подруг, старые времена — она звонила им ежедневно. Ульяна жаловалась на соседей, которые никак не научатся выносить мусор в нужный час и мусорка вечно стоит переполненная.

Было тесно, шумно, пахло пирогами и почему-то мандаринами, которых я так и не нашёл нигде. И это было самое правильное, самое настоящее, что случилось со мной в этом году. Не хватало только Ксении… Но и с ней я должен был рано или поздно увидеться — на финале турнира.

Потом Вася уснул на диване, бабушка ушла в свою комнату, Ульяна задремала в кресле. Я вышел на балкон кухни, закутался в чужой тулуп, который стащил с вешалки, и смотрел на спящий город. Снег падал крупными хлопьями, укрывая улицы, старые дома, машины, застывшие у обочин.

И думал о том, что скоро Новый год останется позади, а впереди — поездка в Подмосковье к Жаровым.

Графский род, откуда родом моя бабушка. Огненные маги с сильным даром, с богатой историей, с архивами, которые хранят секреты школы огня. Я прокручивал в голове варианты, которые могло преподнести мне будущее.

Первый: меня не пустят на порог. Бастард, выскочка, Стужев, который смеет претендовать на внимание графского рода. Даже если моя бабушка была их кровью, я для них — чужая.

Второй: выслушают и откажут. Может быть, из вежливости пригласят в гостиную, зададут несколько вопросов, посмотрят на меня, как на недоразумение. И скажут, что, к сожалению, ничем не могут помочь. Документы закрыты, архив для посторонних недоступен. Передайте привет отцу.

Третий: допустят к архивам. Самый вероятный из хороших. Я им интересен как феномен — огненный маг из ледяного рода. Возможно, захотят изучить, проверить. Дадут доступ к книгам, может быть, к старым записям. Но не более того.

Четвёртый: примут. Как побочную ветвь, как дальнего родственника, которого не стыдно признать. Дадут имя, доступ, учителей. Возможно, даже будут готовить к чему-то большему. Это — лучший вариант. И самый маловероятный. Я стану их пешкой, самый нижний в иерархии. Просто, защищать их интересы.

Я смотрел на снег и понимал, что даже если случится третий, этого будет достаточно. Архивы Жаровых — это не просто книги. Это знание о силе, о том, как управлять огнём, как расти, как не сгореть, когда внутри бушует пламя. Это то, чего у меня нет. То, что отец дать не может.

Поездка будет тяжёлой. Я чужой для них, непонятный, подозрительный. Мне придётся доказывать, что я достоин внимания. Что моя сила — не случайность, не брак татуировщика, а закономерность. Что я не прошу подачки, а ищу путь.

И даже если откажут — я не расстроюсь. Будут Разлом, практика, турнир. Есть связи в Козлове, Тамбове, Москве. Слабые, но есть. Даже в Туле я обретал союзников в виде того же Орлова, Велеславского и Гарева. Неизвестно, когда и что пригодится.

Попытка не пытка, попробовать стоит. Потому что если не попробуешь — никогда не узнаешь, что могло случиться. А я не из тех, кто отступает, не попытавшись.

Снег всё падал, я вернулся в комнату. В квартире громко тикали часы, Вася посапывал на диване. Ульяна тихо переговаривалась во сне с кем-то из своих воспоминаний. И в этом маленьком, тесном мирке было тепло. Настоящее тепло, которого не купить за деньги и не получить по наследству. Вот вам и богатый гордый аристократ, который рад находиться лишь в компании простых людей.

Новый год — время надежд. У меня их было много. На Жаровых, на турнир, на Разлом, на Ксению, на то, что однажды я перестану быть пешкой в чужой игре и начну свою.

Завтра будет новый день. А потом ещё один. И ещё. Всё только начинается.