Академический парк в поздние вечерние часы вымирал окончательно. Фонари горели через один, отбрасывая длинные тени на заснеженные дорожки, и только где-то вдалеке мелькали запоздалые студенты, спешащие к отбою. Я бежал трусцой, как делал это почти каждый вечер, но сегодня маршрут был другим — в самую глубину, к старой беседке, где никто не ходил и где нас никто не увидит.

Она уже ждала. Сидела на скамье, закутанная в дешёвый пуховик, скрывающий нездоровую худобу. Капюшон был натянут, но я узнал её по росту. Когда она вставала, её голова оказывалась почти на одном уровне с моей, хотя я не считал себя низким. Аля Семёнова была высокой и тощей до такой степени, что это бросалось в глаза даже под пуховиком. Студенты шептались, что она похожа на свою магию — сухая лоза, палка, воткнутая в землю.

Я сбавил шаг, подходя ближе. Она подняла голову, и в свете дальнего фонаря я увидел её лицо — острое, скуластое, с глазами, которые смотрели на меня с откровенным вызовом. Ни тени той неуверенности, которую я ожидал у простолюдинки, получившей предложение от аристократа. Только холодная настороженность и что-то, похожее на высокомерие. А ещё я ощущал еле заметное раздражение по отношению ко мне.

— Семёнова, — я остановился напротив, не садясь.

— Стужев, — ответила она, и в голосе её не было ни подобострастия, ни страха. — Вася сказал, у тебя для меня найдётся работа с хорошей оплатой.

Я кивнул, прислонившись к столбу беседки. Снег скрипел под ногами, где-то в ветвях каркнула ворона.

— Работа необычная, но что важнее — требующая полной конфиденциальности. Ты готова к этому?

Она усмехнулась. Уголки губ дрогнули, но улыбка получилась кривой, насмешливой.

— Аристократы любят говорить о конфиденциальности, когда им нужно, чтобы простые люди делали грязную работу. А потом выбрасывают, как использованную тряпку. Я не первый год в академии, Стужев.

Я ощутил её эмоцию — злость. Глухую, ровную, такую же, как сама девушка. Но она не боялась меня, и это было хорошо.

— Тогда почему пришла? — поинтересовался я.

Она пожала плечами, и в этом жесте было столько пренебрежения, что я невольно улыбнулся. Пытается красоваться?

— Деньги всем нужны. Даже тем, кто не любит аристо.

— Деньги? — я достал из кармана конверт, который приготовил для этого разговора. — Сколько, по-твоему, стоит такая работа?

Она не ответила. Но когда посмотрела на конверт, я не увидел в её глазах жадности, только интерес и немного волнения.

— Для начала — пятьсот в месяц, — сказал я. — Плюс расходы на гардероб и выходы в свет.

Она замерла. Пятьсот рублей для простолюдинки — состояние. Это больше, чем её стипендия за полгода. Больше, чем зарабатывает её отец на заводе. На моём заводе, что примечательно. Узнал это уже после того, как выбрал её.

— Нет, — сказала она.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Нет?

Она встала. Вся её фигура — высокая, худая, угловатая — вдруг стала прямой, как та самая лоза, с которой её сравнивали.

— Мне не нужны твои деньги, Стужев. По крайней мере, не все.

— А что тебе нужно? — улыбался я. Наверняка это будет что-то интересное.

— Тренировки, — она смотрела мне прямо в глаза. — Ты учил Мельникову фехтованию. У неё было хуже, чем у меня, а затем она хотя бы перестала позориться на занятиях. И магией тоже занимался с ней. Навыки для мага куда важнее денег.

Я усмехнулся. Внутри шевельнулось уважение — она не ждала подачки, а торговалась. За то, что действительно могло ей пригодиться. Та самая пресловутая удочка, а не рыба. Умно.

— Ты третий курс, Семёнова. Я — второй. Чему я могу тебя научить?

Она не смутилась. Даже не отвела взгляд.

— Не прибедняйся, Стужев. Ты уделал несколько аристократов с моего потока. И помогал Ане. Да, она жаловалась, что ты с ней строг, и это больше походило на избиение, — уголок её губ дрогнул, — но у неё теперь есть стойка, в отличии от меня. Так что избиения я переживу, если это поможет мне стать сильнее.

Она говорила спокойно, без надрыва, и от этого её слова звучали ещё убедительнее. Не жалоба, не просьба о милости. Просто факт, что она хочет стать сильнее, и видит во мне того, кто может ей в этом помочь.

— Ладно, — сказал я. — Я согласен на тренировки. Но для легенды тебе нужны деньги. Люди должны видеть, что у тебя появился покровитель, иначе вся игра не имеет смысла.

Она нахмурилась, и в её глазах мелькнула настороженность.

— Покровитель?

Я не удержался от усмешки.

— Не переживай, лишь легенда. Учти: в этой игре ты будешь не просто студенткой, у которой появились деньги. Те, кто недоволен Ольгой Ривертонской, должны увидеть в тебе кого-то, кому можно поверить. Что ты имеешь высокопоставленный источник информации и ресурсов из их кругов. Но внешне — ты лишь соберёшь вокруг себя тех, кто за умеренную плату поделится планами, будет следить за кем потребуется. Ты — мой буфер, проводник. Понимаешь?

Аля молчала, и я видел, как в её голове перемалывается эта информация. Она не спрашивала, зачем мне это нужно, не пыталась торговаться дальше. Просто кивала, принимая правила.

— И последнее, — добавил я. — Если ты проболтаешься о нашем разговоре — о том, что мы встречались, о том, что я тебе предложил — ты пожалеешь. Даже если мы сейчас разойдёмся и ты откажешься, сама информация об этой встрече не должна покинуть твоих уст. Ты меня поняла?

Она подняла на меня взгляд. Я ожидал испуга, хотя бы тени страха. Вместо этого увидел, как в её глазах вспыхнула злость — быстрая, горячая, которую она тут же погасила. Она промолчала, только кивнула.

— Я поняла, — сказала она с гордостью.

— Хорошо, — я отступил на шаг. — Тогда я скоро сообщу тебе детали. Легенду, имена, места. А пока — молчи. Даже с Васей вы не знакомы, со мной — тем более.

— Я умею молчать, — ответила она и вдруг протянула руку.

Я посмотрел на её ладонь — худую, с длинными узловатыми пальцами, и пожал. Ладонь была холодной, но хватка — крепкой и уверенной.

— До встречи, Стужев, — сказала она, натягивая капюшон.

— До встречи.

Она развернулась и пошла в сторону общежития. Высокая, худая, неуклюжая в этом своём дешёвом дутом пальто, которое болталось на ней как на вешалке.

Я развернулся и побежал обратно, в сторону академии, чувствуя, как в груди разгорается холодный, ровный огонь — тренировка есть тренировка. Снег скрипел под ногами, а я думал о том, что в этой партии у меня наконец-то появилась пешка, которую никто не ждёт, или вряд ли догадается о таких методах.

* * *

Интерлюдия

Комната Марии была небольшой, но уютной. Она сама выбирала шторы — небесно-голубые, в тон её глазам, сама расставляла книги на полке, вешала на стену репродукцию любимого художника. Здесь не пахло тяжёлыми духами матери, не было слышно её властного голоса, не давило ощущение, что ты всего лишь фигура в чужой игре.

Мария стояла перед зеркалом, критически разглядывая своё отражение. Чёрное платье? Слишком мрачно. Серое? Скучно. Она выбрала тёмно-синее, с открытыми плечами, которое подчёркивало её фигуру, но не выглядело вызывающе. Волосы собрала в высокий хвост — строго, элегантно. Сегодняшняя встреча с подругами была важна: они собирались обсуждать планы на зимние каникулы, и Мария впервые за долгое время чувствовала, что может решать сама, куда поехать и с кем провести время.

Дверь открылась без стука.

Мария вздрогнула, обернулась и замерла. На пороге стояла Елизавета Андреевна. В своём неизменном дорогом платье, таком неуместном для ношения дома, с идеальной укладкой, с холодной улыбкой на красивых губах. Она вошла в комнату, оглядела её как свою собственность. Взгляд остановился на кресле с платьями, которые она аккуратно переложила на спинку и села с грацией, будто её снимают в фильме.

— Машенька, — произнесла она тоном, который не терпел возражений, — собираешься куда-то?

Девушка внутренне сжалась, но заставила себя не отводить взгляд. Она ждала этого разговора. Знала, что мать не оставит её в покое. Последние недели удавалось избегать её внимания, но рано или поздно это должно было закончиться. Всё же, мать позволяла ей показывать характер, не более того. И Мария понимала что однажды ей это надоест. Однажды она найдёт, как надавить. Этого хода от матери девушка и боялась.

— К девочкам, — ответила она спокойно. — Мы договаривались обсудить каникулы.

— Каникулы, — повторила Елизавета Андреевна с лёгкой усмешкой. — Мило. Не переживай, много твоего драгоценного времени не займу.

Мария почувствовала знакомое давление — тот самый взгляд, перед которым она всю жизнь пасовала. Но сейчас, странное дело, он не вызывал прежнего трепета. Только глухое раздражение. Она не сдастся просто так.

— Я говорила с лечащим врачом Виктора, — начала Елизавета без предисловий. — Он перенёс тяжёлую магическую травму. Рука восстанавливается медленно, ему нужна поддержка. Ты должна его навестить.

Мария замерла с заколкой в руке. Медленно положила её на туалетный столик, повернулась к матери.

Виктор давно уже начал посещать занятия, но вёл себя отстранённо. Два его верных друга охраняли его, словно церберы — непривычная резвость от них. Не иначе, как получили прямой приказ от патриарха рода.

Он не связывался с ней, либо с кем-то ещё из прежней свиты. Тише воды, ниже травы. Внешне холодная самоуверенность, не более. Они даже пару раз проходили мимо друг друга в коридорах академии словно незнакомые люди. Он изменился, об этом шептались все, но трогать его никто не рисковал. Да и сама Мария вздохнула с облегчением от того, что ситуация разрешилась так просто. Остались лишь белые перчатки, которые Виктор теперь никогда не снимал.

— Я не должна, — сказала она ровно. — И не хочу.

Елизавета приподняла бровь. В этом жесте было всё: удивление, недовольство, ирония.

— Не хочешь? — переспросила она. — Маша, ты себя слышишь? Молодой человек, твой… друг, можно сказать, едва не потерял руку. А ты «не хочешь»?

— Он мне не друг, — ответила Мария. Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — И никогда не был. Ты это знаешь.

Елизавета Андреевна помолчала, разглядывая дочь так, будто видела впервые.

— Пообижалась — и хватит, — произнесла она наконец. — Все ссорятся, все мирятся. Виктор — граф, Маша. Забыла, сколько мы сил потратили, чтобы он обратил на тебя внимание? Чтобы твой… чтобы другие не вмешивались?

— Я ничего не забыла, — Мария скрестила руки на груди, словно защищаясь. — Я помню, как ты уговаривала меня быть с ним. Как говорила, что это мой долг перед родом. Как закрывала глаза на то, что он… что он просто использует меня. Как относится, будто я вещь, а не полноценный человек.

— Использует? — Елизавета фыркнула. — Какие громкие слова для девочки, которая ещё вчера мечтала о его предложении.

— Это было вчера. Сегодня — другое.

Тишина повисла в комнате, густая, как кисель. Мария видела, как мать сжимает пальцы на подлокотнике, как на её скулах выступили желваки. Елизавета Андреевна не привыкла к неповиновению, особенно от дочери.

— И что ты планируешь делать? — спросила она после долгой паузы, в течении которой Мария деревянными пальцами пыталась закончить со своими волосами. Голос её стал тише, но от этого только опаснее. — Выйти замуж за кого-то другого? Или, может, стать мясной грушей и уйти в Разлом?

Мария выдержала её взгляд.

— А если и так? — спросила она. — Ты имеешь что-то против?

Елизавета Андреевна встала. Резко, одним движением. Она подошла к дочери вплотную, и теперь Мария чувствовала запах её духов — тот самый, знакомый с детства, от которого всегда веяло властью и холодом.

— Имей в виду, Мария, — произнесла мать, чеканя каждое слово. — Связь с Виктором на тебе обязательно отразится. Ты уже сейчас в глазах многих — девушка, которую бросил граф. Не ты его — он тебя. Так это будут трактовать. И если ты не вернёшься, не покажешь, что всё в порядке, что вы просто… ну, поссорились, то репутация твоя будет испорчена. Кому ты тогда будешь нужна? Какие рода захотят с тобой породниться? Тебе уже двадцать! И ни одного намёка на помолвку или интерес хоть от какого-то рода.

— Мне всё равно, — ответила Мария. — Я не собираюсь замуж. По крайней мере, сейчас.

— Ах, не собираешься, — Елизавета усмехнулась, и в этой усмешке было столько яда, что Марии на миг стало дурно. — Думаешь, жизнь — это твои игрушки? Думаешь, можно просто взять и отказаться от всего, что тебе дали? Ты Стужева, Мария. У тебя есть долг перед родом, перед семьёй. Перед матерью, в конце концов.

— Перед тобой? — вырвалось у Марии. — Ты продавала меня, как вещь, этому… этому мерзавцу! Ты не думала обо мне, ты думала о себе! О том, как будешь хвастаться подругам, что твоя дочь — графиня!

Елизавета Андреевна замерла. На её лице отразилось что-то, чего Мария никогда не видела — растерянность? Обида? Но длилось это лишь секунду. Потом маска вернулась на место.

— Ты ещё ребёнок, — холодно сказала она. — И не понимаешь, как устроен мир. Но ничего, скоро практика. Второй курс закончится, Мария. Ты пойдёшь в Разлом вместе со всеми. И вот тогда… — она сделала паузу, — тогда ты быстро выбьешь из головы эту дурь. Там, в иных мирах, с монстрами, с постоянной угрозой смерти, ты поймёшь, что там не место женщине. Что статус, связи, защита рода — это не пустые слова. И что без поддержки ты — никто. Лишь кусок сочного мяса перед чудовищами. Они разорвут твою плоть, и больше не станет никакой Марии. Все твои страхи, амбиции — всё это ничто перед тем, что находится за разломами. Туда суются только психи и отчаявшиеся. У кого нет и не может быть жизни тут, в нормальном цивилизованном обществе.

— Посмотрим, — ответила Мария. Голос её звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — А теперь, извини, мне пора. Девочки ждут.

Она взяла сумочку, накинула пальто и направилась к двери. Проходя мимо матери, она на секунду остановилась, встретилась с ней взглядом. В глазах Елизаветы Андреевны полыхало пламя — гнев, разочарование, что-то ещё, чему Мария не могла подобрать названия.

— Ты пожалеешь, — тихо сказала мать.

— Может быть, — ответила Мария. — Но это будет мой выбор, а не твой.

Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сбежала по лестнице и села в такси. Лишь там она смогла перевести дух и выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Но она улыбалась смотря на вечерние улицы города. Потому что она чувствовала себя свободной. Она делала то, что считала нужным. Она жила своей жизнью, и мать ничего не могла с этим поделать.

* * *

Я в очередной раз бегал в парке в то время, когда многие уже готовятся ко сну. Маршрут выучен наизусть: от общежития до главного входа административного корпуса и затем до старой беседки в дальнем углу территории. И обратно. Три круга — пять километров. Почти никакой магии, только ноги, лёгкие и холодный воздух, который обжигает горло. То, что нужно для реального продвижения тела.

Разумеется, внешне я никак не менялся, оставаясь таким же тощим. Но изменения структуры тканей мышц вполне мог проверить как приборами, так и ритуалами.

Маги, увы, забывали, что физическая сила являлась не менее фундаментальной, чем дар. Да и нейтральный атрибут способен на многое, если уметь им пользоваться. Но главная гордость любого рода — его дар, и в его сторону делали перекос буквально все. Ну а тело… Достаточно было достигнуть внешних изменений и поддерживать их. Даже силовые типы страдали подобным.

Хотя, я аномалия. Меня мана переполняла буквально всегда, и не просто энергоканалы там какие-то, а всё тело, и в больших количестве. Раньше я это не контролировал, но сейчас — наоборот. Мне было интересно узнать, когда уже плотность достигнет предела. Я вышел на плато, но не упёрся в стену.

На втором круге я заметил женскую фигуру. Она стояла у скамьи, закутанная в длинное дорогое пальто с капюшоном, и, кажется, кого-то ждала. Я не сбавил шаг, но девушка преградила мне дорогу и я замедлился, вскоре остановившись.

Она подняла голову и откинула капюшон.

— Алексей, — Ольга приветливо улыбнулась.

— Чего тебе? — мой голос прозвучал грубо, а взгляд исподлобья ясно давал понять, что любезничать я не намерен.

— Не дёргайся так, — хмыкнул она. — Я просто поговорить.

— О чём нам говорить? — спросил я, не двигаясь с места.

Она вздохнула, села на скамью, запахнула пальто плотнее.

— Присядь. Я не отниму много времени.

Я колебался секунду, потом всё же подошёл и сел на противоположный край скамьи. Дистанция — метр, не меньше.

Ольга смотрела куда-то в сторону, на чёрные ветки, переплетённые над головой.

— Знаешь, я тут думала последние дни, — начала она. Голос звучал задумчиво, почти философски. — О друзьях. О том, как это важно — иметь рядом людей, которым доверяешь. Которые прикроют спину. Которые… ну, ты понимаешь.

Я молчал.

— Тебе повезло, Алексей. У тебя есть Вася. Настоящий друг, который за тебя горой. Я видела, как вы вместе держитесь. Это редкость в нашем мире.

Она нарочито медленно говорила, растягивая слова, будто делилась чем-то сокровенным. Её мягкий голос будто успокаивал, меня же воротило от двойного дна. Потому что такие, как Вася, для этой девушки пустое место. Да и понятия дружбы своеобразное.

— К чему ты клонишь? — не выдержал я.

Ольга повернулась ко мне. В свете фонаря её лицо казалось бледным, но прекрасным. Та самая завораживающая красота хищника перед броском. Это буквально читалось в её глазах, которые горели знакомым холодным огнём. Она ликовала, наслаждалась моментом.

— К тому, что друзьям надо помогать. И это хорошо, что ты это понимаешь. Плохо только, что ты выбрал не тех кандидатов.

Я внутренне подобрался. Началось. То, зачем мы сидим на этой лавке. Я ждал, что это случиться.

— Ты про Аню? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— Про неё, — кивнула Ольга. — Про эту… Мельникову. Простолюдинку, которую твой друг, дворянин по твоей милости, зачем-то притащил в свою жизнь. Бездарность, у которой нет ни дара, ни таланта, ни будущего. Ты ведь уже всё испробовал, чтобы ей помочь, верно? И Лестница тебе отказала, и отец твой палец о палец не ударил, и даже детектив твой, Пухляков, ничего не нарыл, — она усмехнулась. — Я знаю больше, чем ты думаешь.

Я промолчал.

— Так вот, Алексей. Раз ты так хочешь вступаться за отребье, придётся тебе пойти против своих принципов. Потому что выбора у тебя банально нет.

— Что ты хочешь? — спросил я. Голос звучал ровно, хотя внутри уже закипало.

Ольга поднялась, сделала шаг ко мне. Теперь она стояла надо мной, и в её позе было что-то торжествующее.

— Ты станешь моей собачкой, — произнесла она медленно, смакуя каждое слово. — Будешь назначать дуэли тем, на кого я укажу. Будешь делать то, что я скажу. И тогда, возможно, — она сделала паузу, — Мельникова вернётся домой. Не в академию, нет. Домой, к своей бабушке или куда она там денется. Без судимости, без сроков, просто… вычеркнутая из списков. Как будто её и не было.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает злость. Наглая, самоуверенная… она правда думает, что я поведусь на это? Что я стану её марионеткой? Но надо играть, а эмоции — гнев в частности — легко манипулировался мной. Так что, можно сказать, что это и не игра вовсе.

Но я молчал, лишь сверля её тяжёлым взглядом. Она должна думать, что победила. Что я не смею ей перечить.

Ольга ждала ответа, а потом, после продолжительной драматической пузы, усмехнулась.

— Можешь подумать, если хочешь, — она развернулась, сделала шаг в сторону общежитий, потом обернулась через плечо. — Но очевидно же, что выбора у тебя нет. Бросить подругу Васи, предать лучшего друга и сохранить свободу… ненадолго. Потому что мы тебя всё равно достанем. Либо войти в Сферу и помочь ему. Решай, Стужев. Только недолго. Мельникова ждать не будет.

Она пошла по дорожке, быстро, не оглядываясь. Через минуту её фигура растаяла в темноте, только снег скрипел ещё какое-то время, а потом стих.

Я остался один на скамье. Злость всё ещё клокотала внутри, а потом… от неё не осталось ни следа. Лишь чуточку повысился магической фон внутри, наполняя источник. Источник, который не в состоянии генерировать ману, но в состоянии превращать в неё банальные негативные эмоции, и хранить.

Эта встреча была тем, чего я ждал. Точнее — одного из вариантов. Ольга даже затянула, видимо, считая что так больше вгоняет меня в отчаяние. Всё ровно так, как я и предполагал.

Вздохнув с облегчением, я посмотрел в тёмное небо, с которого падал редкий снег.

Встав, я отряхнул снег с куртки. Наконец-то игра начинается. Ольга сделала свой ход, теперь моя очередь.

Я побежал дальше, на третий круг. Ноги сами несли меня вперёд, а в голове уже выстраивался следующий этап плана.

Всё идёт как надо. Даже лучше, чем я рассчитывал. Всё обговорено, все ждали лишь Ольгу.