Вечером, оставшись один, я достал кристалл с библиотекой. Не использовал его несколько дней — всё было не до того. Но сегодня, лёжа в постели и глядя в потолок, я вспомнил про старика с книгой в руках. Существовал способ извлечь лишь это изображение, этим и собирался заняться. Хотелось показать его отцу.

Я закрыл глаза, влил ману, и комната исчезла.

Библиотека стояла передо мной. Та же тишина, те же стеллажи, уходящие в полумрак. Я подошёл к Биркеву, который стоял лицом к полкам.

Он был таким, как я и запомнил. В той же позе, склонившись над книгой, в очках, которые надел перед съёмкой. Я помнил эти очки — старомодные, с толстыми стёклами, в тонкой металлической оправе. Тогда они мне показались странными, ведь этот старик явно не имел проблем со здоровьем. Всегда ходил ровно и уверенно, видел так же прекрасно. Василий сообщил, что он не использовал на лекциях очки.

Я обошёл его спину и заглянул в лицо.

И замер.

Лица не было. Там, где должны были быть глаза, нос, губы, — расплывалось мутное пятно. Как будто кто-то замазал изображение на фотографии. Очки тоже исчезли — их просто не было, только два тёмных провала на месте стёкол.

Я протянул руку, коснулся воздуха перед ним. Ну, как коснулся, даже руки своей не увидел. Ведь всё это лишь картинка, статичный образ в моём сознании.

— Что за чертовщина? — прошептал я, не удержавшись, в реальном мире.

Кнутри образа я немного отодвинулся, потом ещё. Пятно оставалось на месте, не двигаясь, лишь мазок. Решил было выйти из кристалла, но что-то удерживало меня, не физически — мысленно. Будто я должен был понять, должен был увидеть что-то ещё.

Вновь приблизился, всмотрелся в мутную дымку и вдруг осознал.

Это были очки. Они не корректировали зрение — они маскировали лицо, стирали его с любого магического носителя. Я вспомнил, как Биркев надел их перед съёмкой, будто между прочим, как он сказал: «Запечатли момент». Он знал, что я буду рассматривать кристалл, и не хотел, чтобы его лицо попало в чужие руки. Он имел идеальное зрение, ему не нужны очки в повседневной жизни, так что очевидно. Но тогда я даже подумать об этом не мог.

Я вышел из кристалла. Комната вернулась, такая же тёмная и тихая, как библиотека. Кристалл лежал на ладони, тусклый и безжизненный, обычная стекляшка. Я сжал его, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Зачем Биркеву скрывать лицо? Что он задумал? И почему я должен был узнать об этом только сейчас? Столько раз перемещался мимо и ни разу не взглянул на него. Как давно это началось? Когда поплыло изображение?

У меня и прежде было нехорошее предчувствие, потому и хотел показать этот снимок отцу. Вдруг тот узнает Биркева, вдруг старик — не тот, за кого себя выдаёт? Но теперь… теперь мне нечего было показывать.

* * *

Кабинет отца встретил меня привычным запахом старого дерева и лака. Обитель главы рода, такая же шикарная, как и бездушная, как и весь наш род. Одна показуха, за которой нет ничего. В этом месте я появился в этом мире, тогда обстановка показалась мне роскошной, сейчас же дешёвой. Парадоксальное изменение восприятия.

Платон Борисович находился за столом, лицо его было непроницаемым, как всегда. Не знаю, выработал ли он в себе привычку казаться бесчувственным роботом, или родился таким. Но мне было плевать. Весь такой гордый, строгий, руки скрещены перед собой. Босс мафии, не иначе, а на деле…

Я ухмыльнулся.

— Садись, — сказал он, и я послушался.

Вообще обстановка намекала, что разговор будет серьёзным, но совершенно не волновался. Потому что мне по сути плевать на этот род, он давно катится в бездну. Да и вины никакой за собой не ощущал, я более чем достойно выполнял свою роль прилежного сына.

Отец молчал долго. Рассматривал меня, будто видел впервые. Потом, наконец, заговорил:

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

Я пожал плечами.

— Полагаю, ты и так знаешь всё, — мой голос был спокоен. — Мои дела идут вполне неплохо, нечего рассказывать.

— Хорошо, — вздохнул он. — Я пытался дать тебе шанс сознаться.

Мои брови в недоумении устремились вверх. Вот это мощное заявление, конечно.

— В чём, интересно?

— Как ты собираешься платить штраф за своего приятеля Льдистова, которого привёл в наш дом, наш род?

— За Васю? — переспросил я, не понимая, при чём он тут вообще. — Штраф оплатит сам Вася, возможно, я добавлю из своих. Пока ведь не известно ничего, заседания факультета не было ещё. Какие-то проблемы?

— Из своих, — повторил отец, вздохнув. В его голосе прозвучали усталость и сожаление. — А мне Елизавета сказала, что ты просил у неё денег. И она пошла тебе навстречу, дала немалую сумму.

Я замер. Внутри всё похолодело, мне стоило большого труда взять такую яркую вспышку гнева под контроль. Потому что я знал, что буквально вчера она взяла со счетов рода пятнадцать миллионов и передала их своему братцу.

— Отец, — усмехнулся я, уже спокойный. — Ты ведь прекрасно знаешь мои отношения с этой женщиной. Она последний человек на этой планете, к которому я обращусь за помощью. Ты об этом не подумал?

— Значит, отрицаешь? — в его голосе была строгость.

— Констатирую факт, — пожал я плечами.

— Она говорит иначе, — отец подался вперёд, и его взгляд стал тяжёлым. — Признайся, Алексей. Зачем тебе столько? Только штрафом твоего вассала не объяснить.

— Она врёт, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, так как ощущал давление ауры отца. — Как и в прошлый раз. Она стащила деньги и отдала своему брату Косте. Тому самому, который вдохновился твоей идеей складов на пустыре, он ведь тоже купил те земли. На наши же деньги, прошу заметить. И теперь он потирает руки, что сможет на этом заработать, пока Стужевы тянут в ту глушь инфраструктуру. И так же собрался строить склады, на это деньги и выпросил у своей… недалёкой сестры. Часть из этого он уже спустил на покер и подарки своей семье.

Отец замер. Его пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. Он внимательно слушал всё, что я говорю, не перебивая.

— Откуда ты знаешь про склады?

— Отец, — я опять в недоумении вскинул бровь, — ты ведь сам дал мне доступ к отчетности по всем предприятиям. А тот детектив Игнат Пухляков продолжает работать на меня. Как сам понимаешь, все отчёты я могу предоставить. Меня только одно удивляет во всей этой ситуации. Не то, как поступает Елизавета, а то, что ты закрываешь на всё это глаза.

Он встал, прошёлся по кабинету. Шаги его были медленными, неуверенными.

— Ты ничего не понимаешь. Это не чужие проекты, это вложения в будущее. Когда-нибудь ты поймёшь, когда станешь старше.

— Никогда я этого не пойму, — вырвалось у меня. — Потому что ты не объясняешь, а логики не прослеживается ни под каким углом. Ты просто запрещаешь, приказываешь, требуешь — твоё право, ты глава рода. И когда я спрашиваю — отвечать загадками — тоже. Но и у меня есть право иметь собственное мнение.

Отец резко обернулся. Его лицо было бледным, глаза горели.

— Хорошо, тогда объясни мне другое. Откуда у тебя деньги? Артефакты, квартира, штрафы — всё это стоит немалых сумм. Ты говоришь, что заработал сам, но где? В каких таких местах платят студенту подобные деньги?

Я молчал, не решаясь раскрывать карты, он ждал.

— Я знаю, что ты ездишь в Тамбов, — продолжил он, и его голос стал тише, вкрадчивее, но от этого не менее урожающе. — Знаю, что у тебя есть там дела. Но какие? Незаконные? Ты вляпался во что-то? И поэтому тебе понадобились деньги Лизы?

— Я не брал у неё денег, — повторил я, подавляя раздражение. — И мои заработки — легальные, они не нарушают закона. Я выступаю на бойцовской арене, как Вася, но только в лиге выше.

— На арене? — отец усмехнулся, но в усмешке не было веселья, лишь неверие. — И много тебе там платят? Ты хочешь и на себя штраф получить?

— Достаточно, чтобы оплатить хоть десять таких штрафов.

Он покачал головой, отвернулся к окну.

— Ты рискуешь. Причём не только деньгами, но и репутацией. Если узнают…

— Не узнают, — перебил я. — И это не твоя забота. У меня в Тамбове всё схвачено.

— Не моя? Всё схвачено? — он резко повернулся. — Ты мой сын. Моя забота — чтобы ты был в безопасности. И чтобы твои делишки не отразились на семье.

Хотелось сказать о том, что его не особо волнует, как дурость Лизки отражается на нашей репутации, но промолчал. Как бы он снова не решил побить меня, как в тот день. Вот только в этот раз я не буду терпеть, пусть даже я всё так же в разы слабее его.

— Ты ведь никогда не верил в меня, не верил мне, — сказал я. — Даже сейчас, когда я решил сепарироваться, ты одной рукой поддерживаешь меня, а другой грозишь пальцем. Продолжаешь игнорировать собственную жену? Ты настолько её любишь, да? Больше, чем меня? Так в чём проблема? Я всегда знал, что не нужен здесь никому. У тебя новая семья, у Марии кристально чистый дар стужи. Для чего весь этот фарс, отец? Какой из меня наследник?

Я покачал головой, так как действительно не понимал этого человека.

— Не говори так. Ты мой сын, и это ничто не изменит.

— Не изменит, — тихо сказал я, доставая смартфон и копаясь там. — Отец, я хотел у тебя кое что спросить…

Да, извлечь образ Биркева из кристалла я не смог, но ведь есть другие способы. На сайте академии фотографии старика не было, но с моей подачи кому-то из студентов удалось добыть сносную фотографию преподавателя так, чтобы он не заметил. Вася хорошо постарался, не знаю, как он аргументировал другим, зачем ему нужно это изображение.

— Ты знаешь этого человека? — спросил я.

Отец взял телефон, всмотрелся. Его лицо изменилось — стало жёстче, напряжённее.

— Откуда у тебя это?

— Так тебе знаком этот человек?

— Я спросил первым, — его голос стал ледяным. — Откуда у тебя это?

Я выдержал его взгляд, ухмыльнувшись. Даже его выпуск маны не мог испугать меня полноценно. Но не стал напоминать, что как раз я первым вопрос задал.

— Это мой учитель, он помогает мне с татуировками. Теми самыми, которые все считали обычными.

— Они и есть обычные.

— Нет, отец, — я покачал головой.

Наконец, давление начало спадать и я смог выдохнуть, испытав облегчение.

— Я знаю, что вы с Аркадием обошли немало тату-мастеров, даже анализы образцов сдавали, но это ни к чему не привело, — нахмурился он, а я удивился. Неужели Холодов и правда утаил подобное?

Я помолчал какое-то время, обдумывая ответ.

— Татуировки действительно оказались магическими, но необычными. Вещество в них… плохо проводит ману, оно специфично. И отчасти татуировки действительно не магические… были бы. Но мне удалось найти человека, который знает и о веществе, и об узоре. Специалиста именно в этом направлении, и ты его видишь на фото.

— Татуировками? — переспросил отец, и в его голосе прозвучало нечто, чего я раньше не слышал. Страх? — Ты позволил ему… Алексей, ты хоть понимаешь, кто это?

— Нет, разумеется, затем и спрашиваю.

Отец опустился в кресло, провёл рукой по лицу. Телефон он положил на стол, и я забрал устройство.

— Рассказывай всё, с самого начала, — приказал отец строго. По всему видно, что это важно для него.

Я начал. Про скитания с Холодовым, про результаты анализов. Про Гарева, который помог найти Биркева. Про занятия, на которых старик учил меня управлять контурами, и они работали. Не забыл и про кристалл, который он дал, чтобы я запечатлевал места, важные для него. Библиотеку, вокзал, кинотеатр и много чего ещё.

Отец слушал, не перебивая, только его пальцы, сжимающие подлокотник кресла, побелели.

— А потом начались взрывы, — тихо сказал я. — Сначала — теракт на набережной. Пятеро раненых. Затем отравление в кафе — два человека в больнице. Стрельба на площади. Газ в музее.

— И везде пострадали аристократы, связанные с нами, — пробормотал отец, нахмурившись.

— Разве? — я был удивлён.

— Да, не о всех пострадавших было официально заявлено.

— Мне показалось, что страдали в первую очередь простолюдины, — заметил я, но отец не стал это комментировать.

Платон Борисович встал и подошёл к окну. Стоял долго, глядя в темноту. Наконец, заговорил. Его голос звучал глухо, будто он вспоминал что-то, что вспоминать не хотелось.

— Двадцать лет назад интересы нашего рода столкнулись с баронским родом Мглистых. Мы бились за одни и те же заказы, пытались потопить друг друга. Но это была лишь ширма. Инициаторами конфликта являлись графские рода Громовы и Хомутовы. Через нас, своих вассалов, они пытались уладить свои вопросы, не привлекая внимание столицы.

— Подожди, отец, — перебил я его, — но мы свободный род!

Отец посмотрел на меня и я чётко различил на его лице эмоцию — грусть, боль.

— Это сейчас, по результатам тех событий, — ответил он. — Тогда же Стужевы являлись вассалами Громовых. Мы до сих пор в хороших отношениях не просто так.

— Поэтому ты был против союза Марии и Виктора? — внезапное осознание поразило меня.

— Да, это была не просто личная неприязнь, — он медленно вернулся за стол. — Громовы и Хомутовы через наши семьи пытались решить свои проблемы, мы лишь стали разменной монетой. Это дела давно минувших дней, да вот только… Забыто ли то, что должно? Зачем Виктор, наследник графского рода, прицепился к дочери баронского рода Стужевых? Зачем ему это? Не месть ли за давно проигранную битву? Я не мог позволить Марии войти в ту семью. Зная их методы, зная… как они обошлись с Мглистыми…

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Благодаря той победе мы стали свободным родом. Никаких сюзеренов, обязательств. А Мглистые… они лишились всего. Их выдворили из Тулы, а потом и лишили права наследования титула. По моим данным, они обнищали окончательно. Мужчины погибли в Разломе, женщины вышли замуж за простолюдинов и дворян. Я считал, что род Мглистых давно уничтожен.

Он замолчал, и я понял, к чему он ведёт.

— А потом вижу фотографию постаревшего, но такого знакомого… брата патриарха, Дмитрий Мглистого, — сказал он.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри всё холодеет. Всё вставало на свои места, самые безумные теории обретали форму.

— Это был он, — громко сказал я с ужасом в голосе и отец озадаченно посмотрел на меня. — Он сделал мне эту татуировку из материала, проводящего и генерирующего магический огонь. Он надеялся, что эта структура выжжет во мне, ещё не инициированным подростке, любой дар стужи. Он никак не ожидал, что вместо этого будут вытянуты на первый план и усилены крохи генов моего прадеда, Андрея Жарова. Что во мне взрастёт его огненный дар, а стужа распадётся на осколки.

«И я не просто обуздаю эмоции, а сумею управлять ими. Так, как не мог прежний Алексей, погрязнув в них», — такое вслух не сказал, лишь подумал.

— Распадутся в осколки? — нахмурился отец, зацепившись за последние слова. — О чём ты?

Я сфокусировал взгляд на этом мужчине — моём отце. Его всегда так называл, с того момента, как очутился в этом мире. Я, лишённый отца в младенчестве, легко принял это, но вряд ли по-настоящему считал его таковым, иначе у меня не было бы такого отторжения от данного рода, от него самого. Хоть и называл так, он оставался для меня чужим.

— Когда я прорывался на третью звезду неофита… — медленно сказал я, взвешивая слова. — По дневникам прадеда… Я нашёл эти осколки в себе. Исковерканные, оголённые, болезненные, словно нервы. Я… я поглотил их своим огнём.

Я опустил взгляд на ладонь, которую раскрыл, и создал пламя. Белое, негреющее.

— Мой огонь качественно изменился. Он жжётся, но внутри, тепло же не испускает. Стужа нашего рода, можно сказать, продолжает жить во мне, в моём пламени.

Платон молчал. Он подошёл ко мне ближе и протянул свою ладонь.

— И правда, не греет, — тихо сказал он, после чего вернулся за стол. — Я всегда знал, что ты мой сын. Не просто верил в это — знал, и это подтверждали все проверки. А теперь ты сам говоришь о даре стуже, что он был в тебе.

Странно было слышать дрожь в его голосе. Пусть он сейчас и говорил о своей уверенности, но он точно ощутил облегчение от моих слов. Что стужа во мне всё же была, и продолжает существовать в моём пламени. Это определённо было для него важно.

— Но вернёмся к так называемому Эдуарду Биркеву, — голос отца стал собранным. — Он не успел тебе навредить?

Я покачал головой.

— Но зачем все эти теракты? Он пытается связать их со мной? — сделал я предположение.

— Вполне возможно. Как я уже и сказал, в каждом случае в пострадавших был тот… кого можно назвать неугодным нам. Неизвестно, возможно, Дмитрий Мглистый сам связывался с этими родами от нашего лица. Всё это ещё предстоит выяснить. Но, что важно, мы узнали это до того, как ситуация вышла из-под контроля.

Я задумался о ситуации. Выходило, что я якобы с одной стороны мстил врагам рода, а с другой — прикрывал это интересами Сферы. Хитро, не поспорить, ведь страдало больше простолюдин. Уверен, эти жертвы так же были выбраны неспроста и могли в будущем поступить в академию, или оказывалось давление на родственников.

Мглистый не нападал напрямую на старого врага Платона Стужева. Он медленно убивал меня, его первенца, ребёнка от первой и самой любимой жены. Давил на больное, а потом подводил меня и отца под статью о терроризме. И всё это сделал один человек — Дмитрий Мглистый, он же Эдуард Биркев.

Узнав, что я вполне успешно обучаюсь в академии, он сам проник туда и узнал, что я связан со Сферой, местной фракцией. Ведь об этом говорили абсолютно все! И пока я был занят играми с Ольгой, Николаем и Сферой, в тени находился истинный враг. Тихо и спокойно он копал под меня, подводил под статью, а я только сомневался, видя странности. Не мог понять, зачем ему всё это могла понадотиться.

И внезапно всё стало на свои места.

Признаться, мне было страшно. Близко, очень близко я подпустил врага, ничего не подозревая. Но в то же время невозможно было не восхититься этим человеком — месть, затянувшаяся на десятилетия. Он шёл к этому шаг за шагом, выжил, сменил имя, заслужил новый титул и фамилию к нему. Стал новой личностью. И всё ради мести. Это… мощно.

— Я не позволю ему завершить месть, — сказал отец, и в его голосе зазвучала сталь. — Подключу все свои связи в силовых структурах. Мы найдём его и становим.

— Он собирался уезжать, — сказал я. — Говорил, что у него за Уралом сын и внуки.

— Не уедет, — отец покачал головой. — Не теперь. Он зашёл слишком далеко и захочет увидеть финал. Наверняка у него нет никаких родственников ни за Уралом, ни где-то ещё.

Он подошёл ко мне, положил руку на плечо.

— Ты не один, Алексей, запомни это. Мы справимся вместе.

Я посмотрел на него снизу вверх. В его глазах я увидел не холодного главу рода, а отца, который боялся за сына.

— Вместе, — повторил я, не особо веря в свои слова. Потому что испытал стыд.

Несмотря на эту поддержку, я не хотел становиться его наследником и давно всё решил для себя. Если Биркев-Мглистый смог, то я тем более. Я заслужу в Разломе себе титул, я не останусь бароном Стужевым.