Интерлюдия

Ольга находилась на первом ряду на трибунах академической арены. Благодаря администрации, количество участников быстро снизилось по системе битвы на вылет. Началась финишная прямая — бой всех против всех. Выступления точно так же проходили десять на десять, но противник объявлялся заранее. От дальнейший побед и поражений каждого участника зависело его количество очков и место в турнире на уровне академии. Четвёрка лучших поедет в Москву.

Ривертонская волновалась. Полоса неудач не отпускала её, ещё и этот званый вечер, скатившийся в балаган, стал вишенкой на торте. Отец был абсолютно уверен, что Николай станет мужем дочери, что это давно решённый вопрос и отношения молодых идеальны. Что за чушь! Чего Орлов добивался? Она его, идиота, пожалела, чтобы он не сдох в Разломе. Собиралась выйти за того, кого не будет волновать военная карьера, как Скважинцева. Либо, кого не жалко, как Рудова.

Она столько сил положила, чтобы упрочить своё положение, но сейчас ей казалось, что всё находится в шатком состоянии. Она получила отступные от всех, кто не пришёл — приличная сумма капнула на её счёт. И всё же, сам факт того, что их не было в тот вечер, сильно ударил по её репутации внутри семьи. Благо внимание отца перетянулось на этого Орлова.

Две девушки всё же признались, что это действительно был заговор — все хотели подобным образом показать графине, что больше не боятся её. Что осталось не так много времени до конца обучения и они больше не встретятся. Несусветная глупость, которую Ольга понять не могла. Но ей и правда стоило бы найти больше способов надавить на однокурсников, слишком мягкой она стала и вот во что это вылилось. Ещё и этот строптивый Стужев, будь он неладен. С первого дня ей не удавалось с ним совладать, хотя до поступления об этом баронишке ходили совсем нелицеприятные слухи. Дело казалось совсем плёвым, но что-то пошло не так.

Вот и сейчас девушка сидела в первом ряду, имея лучший вид на песок арены, и нервничала. А что, если Стужев ослушается? Конечно, он выполнял все её указания, причём очень эффективно. Все неугодные прощения просили и компенсацию выплачивали в самые короткие сроки. И всё же, сам факт того, что Алексей не хотел вступать в Сферу, её злил. Хотя бы потому, что официально этой группы не существовало, и не было у них никаких договоров и соглашений, всё исключительно на словах. Каждые отдельные сделки не в счёт.

Ещё с того времени, когда Стужев демонстративно отсел от неё в столовой, что-то будто изменилось. Казалось, что все те неудобства незначительные, которые этот поступок доставил Мельниковой, его не волновали. Лишь этот бастард Льдистов ходил бледный и с синяками под глазами. Она была более чем уверена, что их отношения трещат по швам — осталось совсем немного до окончательного разлада.

Возможно ли, что Стужев решил для себя больше не потакать вассалу? Но логичней было бы тогда сразу отказаться от подчинения Ольге, но он продолжал тянуть эту лямку. Или он сам не понимает, что Льдистов им недоволен?

Очень скоро она узнает ответы хотя на некоторые свои вопросы. Только и нужно, что дождаться боя.

Рудов был магом земли, и его стихия проявлялась в виде чёрного матового камня — плотного, тяжёлого, почти не отражающего свет. Он поднимал из песка глыбы, швырял их в противника, создавал баррикады, за которыми прятался, и всё это делал с той уверенной неспешностью, которая раньше приносила ему победы. Ольга надеялась, что и дальше так будет.

Сейчас Стужев танцевал вокруг него. Его бледно-жёлтое пламя разрезало чёрные глыбы, как нож масло. Он не давал Рудову времени на подготовку, не позволял закрепиться, не оставлял пространства для манёвра. Иван отступал, и его чёрный камень трескался, рассыпался в пыль, не успевая стать защитой.

— Он же побеждает, — неуверенно сказала Стефания, сидевшая рядом. — Иван… Он почти…

— Заткнись, — отрезала Ольга, не смотря на неё.

Она видела то, чего не видели подруги. Стужев не просто побеждал — он издевался. Он мог закончить бой в первые минуты, но растягивал удовольствие, заставляя Рудова выкладываться, тратить силы, надеяться. И каждый раз, когда казалось, что Иван вот-вот перехватит инициативу, Стужев наносил удар — точный, жестокий, уничтожающий.

— Он нарушает договорённость, — прошептала Ольга, и её голос дрожал от ярости. Но никто этого не услышал из-за шума трибун. — Он обещал проиграть.

Юлиана переглянулась с Маргаритой, но промолчала. Ольга сжала подоконники так, что ногти впились в пластик, оставляя следы.

На арене Рудов вскинул руки, пытаясь поднять последнюю стену, но Стужев уже был рядом. Его меч, облитый прозрачным пламенем, рассёк каменную глыбу, и Рудов отлетел назад, потеряв равновесие. Он упал на песок, и чёрный камень вокруг него рассыпался прахом.

Судья объявил победу Стужева.

— Сволочь, — выдохнула Ольга, вскакивая с места и направляясь под трибуны. Подруги замерли, глядя на неё с опаской, но остались на своих местах.

Ривертонская бежала, доставая смартфон на ходу, и набрала номер Искрина. Гудок, второй… казалось, прошла целая вечность. В пустынных коридорах стояла звенящая тишина и Ольга слышала своё дыхание и сердцебиение.

На третьем гудке трубку взяли.

— Что тебе нужно? — голос профессора был резким, нетерпеливым.

— Он проиграл, — сказала Ольга, и в её голосе не было оправданий, лишь факты. — Стужев выиграл. Он не подчинился.

— Да что ты говоришь⁈ — Искрин заорал так, что Ольга отстранила трубку от уха. — А я, по-твоему, сам этого не увидел? Ты уверяла меня, что он под контролем! Что он будет делать то, что скажут! А он…

— Я знаю, — перебила она, не давая ему выговориться. — Но теперь не это важно. Мельникова. Мы топим её. Завтра же.

— Я и без тебя знаю, что делать, — Искрин бросил трубку.

Ольга опустила телефон, глядя на экран, на котором горело «Вызов завершён».

Ривертонская медленно вернулась на трибуну. Стужев уже ушёл, освобождая место для новых участников. На само деле, ей уже было не интересно, эти студенты её не интересовали. Самый важный бой закончился поражением не Рудова, а её личным. И это было ужасно неприятно. Но она не могла уйти. Всё, что ей оставалось, продолжать этот фарс с гордо поднятой головой. Чтобы ни одна собака не поняла, что всё пошло по одному месту.

— Ты пожалеешь, — прошептала Ольга, хоть голос её и терялся в гуле разговоров зрителей. — Ты и твоя Мельникова. Никто не смеет меня предавать.

Ничего, настал момент мести. И Ольгу ни капельки не волновало, что пострадает ни в чём не повинная девушка. Ведь во-первых — она простолюдинка. А во вторых — имела глупость связаться со Стужевым, пусть и через его вассала Льдистова. Ольга не виновата, что Мельникова сама оказалась такой дурой.

* * *

Занятие подходило к концу, и я чувствовал привычную лёгкую моральную усталость. Биркев, как всегда, был немногословен, только изредка бросал короткие замечания: «ровнее держи контур», «не зажимайся», «маны больше». Я слушал, кивал, делал. Но мысли были не здесь.

Вчера вечером отец забежал домой за бумагами и позвал меня. Рассказал о взрыве на набережной. Я думал, что ничего серьёзного, да и в новостях об этом говорили. Кто-то неправильно воспользовался пиротехникой, чтобы организовать фейерверк. Пострадали несколько человек.

Вот только отец был настроен более серьёзно. Просил меня быть осторожнее. Один из пострадавших оказался бароном, нашим конкурентом. А ещё — основная версия следствия — теракт. На вопрос, откуда отец это взял, тот сообщил, что имеет кое какие связи в полиции. Да и среди глав родов полиция распространяет определённую информацию.

Разумеется, я был раздражён таким заявлением. Банально потому что на мою просьбу помочь Мельниковой он отказался. Тогда я не подумал о другой странности произошедшего. Место взрыва было как раз хорошо видно на той проекции набережной, что я отдал Биркеву.

И вот сейчас, вспомнив об этом, я покосился на учителя. Он стоял у стены, сложив руки на груди, и смотрел, как я управляюсь с контурами. Его лицо было спокойным, почти безразличным. Я хотел спросить — знает ли он? Слышал ли? Тревожит ли его такое совпадение?

Хотя, это же Биркев. Наверняка ему глубоко плевать на произошедшее. Вот только меня не отпускало неприятное ощущение. Но не спрашивать же о таком? Это слишком глупо.

Я сосредоточился на пламени. Белый огонь на ладони пульсировал в такт дыханию, и я чувствовал, как татуировки на руках работают — усиливают, направляют, контролируют. В последнее время я научился управлять ими довольно хорошо. Потребление маны напрямую через татуировки позволяло не попадать в источник негативным эмоциям. Оставалось научиться так же контролировать источник, хранить в нём энергию.

— Хорошо, — сказал Биркев, отходя от стены. — Теперь диагностика. Останови огонь.

Я погасил пламя, расслабил руки. Контуры на коже пульсировали слабее, но я всё ещё ощущал их. Биркев подошёл, взял меня за запястье, привычно вливая свою магию. Я чувствовал, как она растекается по контурам, заставляя их проступать ярче. Никакой злости, никаких посторонних эмоций — я уже научился отсекать их.

— Думай об огне, — сказал он. — Но не применяй. Просто представь.

Я закрыл глаза, представил белую вспышку на ладони. Контуры отозвались теплом, но пламя не появилось. Всё шло как обычно.

А потом моя правая рука перестала слушаться.

Это длилось секунды. Две, может, три. Я открыл глаза, хотел пошевелить пальцами, но они не реагировали, казались чужими на фоне вроде бы лёгкого онемения. Я не мог их согнуть, рука была будто не моей.

Только я успел испугаться, как в тот же миг всё прошло. Пальцы дёрнулись, рука согнулась, и я снова контролировал её. Биркев уже отошёл, попросив меня ещё позаниматься. Похоже, он ничего не заметил.

Я приблизил руку, заставил себя дышать ровно. Показалось? Или нет? Я вспомнил книгу про школу Ворона, про огромное количество побочных эффектов, среди которых была и потеря контроля. Холодок пробежал по спине — этого мне ещё не хватало. Может, стоит сбавить темп?

— Что-то не так? — спросил Биркев, смотря на меня с лавки.

— Нет, — ответил я. — Всё нормально.

Он кивнул, попросив продолжать тренировку. Я смотрел на свою руку, на татуировки, которые уже почти не пульсировали, и думал. Это могло бы мне показаться, но я точно пытался согнуть пальцы, а те не слушаться. В то же время рука не повисла плетью.

Занятие продолжилось.

— Алексей, — Биркев обратился ко мне в конце. — Я долго думал, стоит тебе предлагать или нет, но… У тебя дела идут очень хорошо, не видно никаких побочек, это очень хороший результат. И я думаю, что мы можем пойти дальше. Есть один ритуал, он усиливает действие татуировок, соединяя их с источником. Это даёт лучший контроль и вариативность использования потоков. Не мне объяснять, какой это будет качественный скачок. Думаю, ты и сам это понимаешь.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Он… не опасен?

— В твоём случае — нет, — он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. — Подумай. Если надумаешь — скажи. Не торопись.

Он взял портфель и направился к выходу, так как время тренировки стекло. Как обычно, он не прощался.

— До свидания, — тихо сказал я, провожая его взглядом.

Дверь закрылась, и я остался один. Посмотрел на свою правую руку, сжал кулак, разжал. Всё работало, никаких сбоев. Может, всё же я что-то перепутал? Нужно лучше последить за собой. Новый ритуал на усиление это хорошо, но сначала стоит разобраться, есть ли на самом деле побочные эффекты.

* * *

Столовая низко гудела. Обычно в это время здесь стоял такой шум, что приходилось повышать голос, чтобы сосед услышал. Сейчас же будто воцарилась странная, напряжённая тишина. Словно все студенты чувствовали надвигающуюся грозу и с опасной смотрели то на меня, то на Ольгу.

Ривертонская сидела за своим столом, как всегда, в центре. Её свита — подруги и парни, расположились рядом, поглядывая на меня с выражением предвкушения. Они ждали, когда я сломаюсь, когда до меня дойдёт, что Аня сядет в тюрьму по моей вине. Что я проиграл, возгордившийся. Не тем перечил, обманул тех, кого надо было слушаться. Они уже видели в своих грёзах, как я рву на себе волосы, ползаю на коленях, умоляю Ольгу о пощаде.

Я старался вести себя естественно, хоть и кусок хлеба в горло не лез из-за всех этих взглядов. Пусть одни смотрят и верят в свою победу, а остальные ждут представления — не дождутся.

Рядом сидел Вася, и вот он не ел. Его тарелка с кашей остыла уже минут десять назад, а он всё водил вилкой по кругу, не поднося ко рту. Лицо бледное, под глазами залегли тени. Он верил мне — я знал это. Но страх за Аню, за её судьбу, за эти долгие месяцы следствия — всё это выматывало его. Кажется, эта беда их сплотила и они ещё сильнее влюбились друг в друга.

Он молчал, но я и так прекрасно понимал, насколько ему тяжело.

— Ты бы поел, — тихо сказал я, не поворачивая головы.

— Не лезет, — ответил он так же тихо.

Я не стал настаивать. Ничего, скоро это закончится.

Ольга что-то сказала Рудову, и тот засмеялся. Негромко, с наигранной весёлостью. Его взгляд скользнул по мне, и в нём не было злорадства — только уверенность, что они выиграли, что я загнан в угол, что скоро увидят мою капитуляцию.

Скоро суд. Дни, а может, часы. Ольга думает, что всё решено, что она дергает за ниточки, а я — марионетка. Она не знает про игры Орлова, что он уже договорился, что дело переквалифицируют, что Аню признают потерпевшей, а не обвиняемой. Не знает, что её триумф рассыплется в прах, когда зачитают приговор.

Я верил, что Орлов сдержит слово. За всё это время я чётко видел, что он выполняет свои обещания. Адвокат также был уверен в победе, хоть ничего и не знал об интригах. Не раз говорил, что у нас будто есть покровители и уточнял, не скрываю ли я что-то. Хоть формально его нанимал Льдистов, он почемум-то меня считал своим господином. Очень странно, я ведь лишь пару раз заходил в участок и пересекался с ним

Но где-то в глубине, там, куда я не пускал даже Васю, шевелился червячок сомнения. А что, если Орлов обманет или не справится? Что, если Искрин продавит своё? Что, если судья окажется на их стороне?

Разумеется, я всё записал, все ходы. И незамедлительно солью их Ольге и Сфере, выставив всё так, как нужно мне. Вот и посмотрим, как Николай с этим справится. Но, надеюсь, до этого не дойдёт.

Ольга поднялась. Её свита засуетилась, засобиралась. Уходя, она бросила на меня короткий взгляд — колкий, насмешливый, уверенный. Она не сомневалась в своей победе.

После их ухода Вася выдохнул.

— Алексей, — сказал он. — Ты уверен?

— Уверен, — ответил я, и в моём голосе не было сомнений.

Потому что если я начну сомневаться — рухнет всё. И он, и Аня, и я сам. Истерика никому ещё не помогала.

— Скоро всё закончится, — добавил я. — Хорошо или плохо — но закончится.

Он кивнул, и я увидел, как его пальцы, сжимающие вилку, побелели.

— Идём. Завтра важный день.

Кивнув, он отнёс свою еду, к которой по сути не притронулся.

* * *

Зал суда был тесным и душным, хотя окна оставались открытыми. Весенний воздух тянул сыростью, но не освежал, а только добавлял тяжести. Я сидел на деревянной скамье, Вася — рядом, и его нервная дрожь передавалась мне через подлокотник, который мы делили. Места для родственников обвиняемого.

Судья что-то говорил, или точнее сказать — тараторил решение. Но мне уже было очевидно, что всё идёт куда надо. Рябинин признал свою ошибку, а пострадавшие пошли на примирение сторон. Похоже, всё шло к тому, что взрыв признают несчастным случаем.

— … принимая во внимание отсутствие прямых улик…

Вася сжал мою руку, видимо, перепутав с подлокотником. Он смотрел на судью, не моргая, а я ощущал его лёгкую дрожь.

— … суд постановляет… — судья сделал паузу, и в зале стало тихо. Лишь секретарь заседания стучал по клавишам.

Вася замер, как и я. Казалось, весь мир остановился.

В зале не было Ольги, но её представляла Юлиана Болотникова на местах для родственников жертв. Она была связана какой-то степенью родства с одним из пострадавших, которые также находились здесь.

— … переквалифицировать инцидент из теракта в несчастный случай, — голос судьи был ровным, будничным, как будто он объявлял погоду. — Мельникову Аню из-под стражи освободить в зале суда.

Вася выдохнул. Так громко, что сидящие впереди обернулись. Я почувствовал, как его рука, сжимавшая моё запястье, расслабилась. Только сейчас он заметил, кого держал всё это время и виновато посмотрел на меня. Я лишь кивнул ему и улыбнулся, похлопал по плечу приободряюще. Его эмоция сменилась на счастье и благодарность.

— Ты слышал? — прошептал он. — Слышал?

— Слышал, — ответил я, и внутри что-то разжалось. Не облегчение — скорее, усталое принятие. Всё закончилось наконец-то. Аня свободна.

Я посмотрел на неё. Она сидела на скамье подсудимых, бледная, худая, с тёмными кругами под глазами, но её плечи расправились, и в глазах появилась та же радость, что и у Васи. Они смотрели друг на друга.

Конвоиры подошли, отстегнули наручники. Аня потерла запястья, и я заметил, как дрожат её руки.

Вася рванул к ней, не дожидаясь, пока судья объявит перерыв. Я остался сидеть, глядя, как они обнимаются, как он что-то шепчет ей в волосы, как она плачет, уткнувшись ему в плечо. Рядом топтались родители Мельниковой, для очереди. Странная покорность с их стороны. Хотя, этот дворянин помог спасти их дочь, они точно ему благодарны.

Зал постепенно пустел. Адвокат собирал бумаги, секретарша что-то печатала, судья уже ушёл.

— Спасибо, — сказала Аня, подойдя ко мне.

Потратив столько сил на её освобождение я почему-то испытывал неловкость под этими взглядами. Потому не нашёл ничего лучше, чем обнять её.

Уж что точно, так это то, что получил двух самых верных мне людей.

Мы вышли из здания суда. Весеннее солнце светило ярко, но не грело, на тротуарах всё ещё лежал снег. Вася обнимал Аню за плечи, что-то говорил, улыбался, и я впервые за долгое время видел его счастливым. И вот от этого мне наконец самому стало хорошо.

Влюблённая парочка уехала без меня, вместе с родителями девушки. Я вскинул руку, такси остановилось. Решил ещё раз почитать статью в интернете про набережную, но на новостном портале увидел сообщение о массовом отравлении. Внутри кафе в центре Тулы, где я тоже производил съёмку. Так. Что-то мне это не нравится.

Убрал смартфон в карман и смотрел на дорогу, по сути не видя ничего.

Это не может быть связно. Это не имеет смысла.