Я сидел в такси, смотрел на заснеженные улицы и прокручивал в голове разговор с Орловым. Мысль о том, что я должен сделать с Ольгой то же, что и с Татьяной, не отпускала.

Сравнивать этих девушек было сложно. В случае с Рожиновой всё в корне отличалось. Она перешла все границы, её жестокость была очевидной, а преступления — доказанными. Ольга же пусть и хитрая, скользкая, но она всегда оставалась в рамках приличий и держала образ, никогда не переходила черту.

Даже слухи о том, что она проклята, усердно гасились её роднёй. Если я хочу афишировать эту её сторону, то будет непросто, не тот уровень медийности или связей у меня. Да и не те это проступки, которые могли бы потопить репутацию подобного человека.

Я закрыл глаза и начал раскладывать всё по полочкам.

Что я знал об Ольге?

Она красива. Это её главное оружие, которым она пользуется виртуозно. Она не разменивается на мелочи, её цель статус, влияние, положение, а мужчины для неё лишь инструменты. Она обещает каждому внимание, надежду, намёки на будущее, помощь своего рода — находит подход к каждому, а потом кормит завтраками годами. Когда же инструмент ломается или появляется более ценный — выбрасывает без сожаления.

Орлов — яркий пример подобного отношения. Сколько таких, как он? Десятки? Вряд ли пара человек.

Что я знал о её методах?

Она никогда не действовала грубо. Никаких прямых угроз, компроматов в открытую. Она просто… обещала. А когда обещания пора было выполнять — исчезала или переводила стрелки. Как было со мной, тот самый поцелуй. Её жертвы сами виноваты, что поверили, что надеялись, что не хватило духу взять своё. Общество будет смотреть на всё это сквозь пальцы — девушка играет, выбирает, кто ей больше подходит. Это не преступление, это норма в данном контексте. Мужчины позволяют ей это делать, никто не признает обиды открыто.

Травля простолюдинов? Она участвует в этом, но только чужими руками. Всегда есть исполнители — те самые влюблённые мальчики, готовые на всё ради её улыбки и пустых обещаний. Сама девушка просто наблюдает, одобряет, направляет, но доказать, что именно она организатор невозможно. Потому что по сути это не принуждение, это просьбы, а истинные «злодеи» исполнители, которые её «не так поняли».

Почему её нельзя просто обвинить открыто?

Потому что я буду выглядеть истеричным ублюдком, который мстит девушке за то, что она его отвергла. Особенно после того, как я при всех поставил её на место в кафе. Ольга уже создала нарратив: «Стужев — грубый выскочка, который оскорбил меня, а теперь ещё и клевещет». Если я выйду и скажу: «Она манипулятор и мучает людей» — мне никто не поверит. Скажут: «Она просто девушка, которая ищет подходящую партию. А ты, парень, просто обижен, что она выбрала не тебя». Жалкий баронишка, который пытался вызвать ревность графини, которая обратила на него внимание. А когда не вышло, опустился до клеветы.

Что мне нужно?

Конкретные истории и примеры. Люди, которых она использовала и выбросила. Не намёки, не слухи — факты. Имена, даты, обещания, которые она давала, свидетели, готовые говорить, хотя бы анонимно, только мне. А главное — перегибы. То, что выставит её не просто ветреной девушкой, а человеком, сознательно ломающим жизни. Тем, кто опасен и коварен, с кем не хочется иметь общих дел. Не нужно обличать, достаточно слухов, которые можно проверить при желании — и никакого вранья, это важно.

Травля простолюдинов — самая слабая сторона. Ревертонская сферистка, это естественно для неё и её фракции, многие аристократы не видят в этом ничего предосудительного. Даже мой отец, по умолчанию вроде как небесник, но относится в целом к простолюдинам как к людям иного вида. Яркий пример — он разборку с кражей проводил в библиотеке, а не своём кабинете. Почему? Чтобы его не «осквернили» обычные слуги.

Но если я найду случай, где Ольга перешла черту, где по её вине человек пострадал серьёзно… У простолюдин есть права, их мало, но всё же. То, что они не пользуются законом очевидно: нет связей, денег, опоры. И вот с этим я могу помочь, по идее. Так что если подобное найдётся, можно создать Ольге образ проблемной девушки, чтобы даже отцу надоело разгребать за ней. Один прецедент лишь мелочь, но если их много, то этой волной вполне можно воспользоваться.

Манипуляции поклонниками — перспективно, но вряд ли реализуемо. Никто открыто не признает себя жертвой, никто не выступит против. Максимум, что тут возможно — собрать истории и придать им вид слухов, чтобы все знали и вели себя осторожнее. Подобное может создать ей небольшие проблемы, а мне большего и не надо.

По сути, здесь не может быть открытой игры, обвинений, срываний масок. Ольга должна стать проблемной для своей семьи, а её манипуляции не даваться ей так легко. Она если она начнёт тратить больше усилий на свои схемы, то это измотает её, усложнит жизнь. В одиночку не всё можно вывести, потому мне нужно создать такие условия.

Единичные проблемы, которые не видно с первого взгляда, которые впоследствии превратятся в лавину, которая похоронит её репутацию. И тогда появится «рыцарь на белом коне» Орлов, и «спасёт» её. А я… А что я? Меня тоже не будет видно и слышно. В идеале, разумеется, потому что явная активность лишь сыграет во вред общему плану, так что придётся действовать тонко и хитро. В принципе, это должно неплохо сочетаться с моим публичным образом открытого и прямого парня, никто и не подумает в мою сторону.

Итак, где искать зацепки?

Орлов сказал, что не будет участвовать в срыве масок, он может помочь с информацией, но не более. Основная часть по добыче данных, и уж по реализации точно, ляжет на мои плечи. И тут я имею козырь — противоборствующую фракцию. Более, чем уверен, у Лестницы есть все данные на Ревертонскую, а у меня хорошие отношения с Кириллом. Не исключено, что он так же будет готов поделиться информацией, чтобы избавиться от одного из активных членов другой фракции. Принимать участие активно — вряд ли, но то мне и не нужно.

Самое сложное — реализовать. Если использовать простолюдин, то тут только массовые нарушения и через полицию. Семья откупится, найдёт способ пойти на мировую. Но если случаев будет слишком много, то это точно начнёт нервировать главу.

С парнями не пройдёт. Даже если добуду какую-то информацию, то только распусканием слухов можно что-то поделать, и то не факт. Будут ли другие бдительнее, станет ли Ревертонской сложнее манипулировать окружающими — вопрос. Тут придётся разбираться по ходу дела.

А вот чего не стоит недооценивать, это женскую обиду и зависть. Наверняка Ольга смогла перейти дорогу аристократкам, нужно найти таких особ и подтолкнуть их на месть. Либо создание клуба или чего-то подобного. Ощущая поддержку друг друга, что они не одни, что-то может получиться.

Татьяна действовала в том числе вне академии. Возможно, найдётся что-то подобное и у Ольги, что могло бы её скомпрометировать.

Моя цель — атаковать со всех фронтов, устроить сотни точечных уколов.

Ольга не простая девушка, но Николай намекал на внутрисемейные проблемы. Мне не нужно её полноценно топить, достаточно лишь создать проблемы. Как и любой аристократ, она самоуверенна и не видит угрозы в простых людях, так что стоит мне поискать в том числе и слуг её дома. Тех, кого господа не замечают, но тех, которые видят всё.

Что ж, это уже начинает походить на план, пусть и сырой, ещё будет время всё хорошенько обдумать. Всё же, эти идеи сформировались за короткий срок, пока я добирался до особняка.

Я решил выйти не доезжая до адреса. Впереди выходные, можно позволить себе пройтись пешком, всё обдумывая, ведь дома были свои проблемы.

Забавно, но мачеха пыталась ставить палки в колёса на заводе. Правда, выдумки её на многое не хватало, потому эти проблемы спокойно решались. Детектив Пухляков тем временем копил прямые доказательства её вины. Не знаю, пригодятся мне эти данные или нет, но пусть будут.

Самое неприятное, что никакого наказания за покупку пустыря Лиза не понесла. Сделка была завершена, и теперь на балансе рода числились эти пустые земли. Зачем, почему… Я уже ничего не понимал. О чём думал отец? Для меня тайна за семью печатями.

* * *

Занятие с Биркевым традиционно начиналось с его недовольного брюзжания. Эдуард Александрович осмотрел арендованный зал, поморщился, будто здесь пахло тухлыми яйцами, а не озоном и каменной пылью, и махнул рукой, намекая, чтобы я раздевался.

Я стянул футболку, закатал штанины. Татуировки на предплечьях и голенях чернели на бледной коже, создавая впечатление чего-то инородного и неправильного. Биркев подошёл, привычно сухими горячими ладонями обхватил мои запястья, а я приготовился к знакомому онемению в конечнстях.

— Сегодня работаем на удержание, — буркнул он, не глядя мне в глаза. — Твоя задача — поддерживать максимальную интенсивность огня, не давая контуру перегрузиться. Я буду вливать магию порционно. Чувствуешь грань — держишь. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— Возможно, так ты быстрее освоишь взаимодействие с татуировками. Пробуем.

Он прикрыл глаза, я же почти сразу ощутил знакомое жжение под кожей — его магия растекалась по контурам, заставляя их проступать ярче, делая чужеродными, ощутимыми. Я глубоко вздохнул, разжигая в груди свой костёр, и выпустил на ладонь белое пламя. Оно горело ровно, без всплесков, как просил учитель.

— Хорошо, — проворчал Биркев, но я уловил его эмоцию — раздражение. Обычное, фоновое, какое бывает у людей, которые делают нелюбимую работу. Оно текло в меня тонкой струйкой, как всегда, преобразуясь в ману. Я уже привык к этому постоянному фону от него.

Мы работали. Я увеличивал интенсивность огня, он — вливание своей магии. Контуры на коже пульсировали, я начинал чувствовать их отчётливее, как нечто эфемерное. Пламя на ладони то вздымалось, то опадало, но я держал ритм. Получалось неплохо, я наконец ощутил взаимодействие с контуром, что уже весьма неплохо в моей ситуации.

Биркев молчал, только его эмоции — всё то же раздражение, замешанное на усталости и лёгком презрении — продолжали подпитывать меня.

И вдруг я поймал себя на мысли, что злюсь.

Злость была липкой, неприятной, совершенно не моей. Как тогда, когда я словно «посмотрел» на свой источник изнутри. Я злился на то, как Биркев стоит — слишком близко, слишком давит. Злился на его морщинистую шею, на его старческую брюзгливость, на то, как он смотрит на меня свысока, будто я пустое место. Я злился на этот зал, на холодный воздух, на дурацкое упражнение, которое мы делали уже час. Даже собственный огонь вызывал у меня неприязнь, хотелось его сбросить с себя, и желательно в учителя. Меня буквально раздражало абсолютно всё.

Но внутри, несмотря на эту злость, я понимал: поводов нет. Упражнение шло отлично, у меня был ощутимый успех. Биркев не сказал ни одного грубого слова, он просто делал свою работу. А я… я злился, беспричинно и иррационально.

Я заставил себя сделать вдох, медленный и глубокий. Затем отогнал злость, как нас учили в академии, чтобы контролировать свой разум в критических ситуациях и не впадать в панику. Подобное было так же в занятиях с Яровым.

Дыхание помогло, ярость ушла, но оставила после себя неприятный осадок. Я закончил упражнение и Биркев снова влил в меня свою магию. Злость внезапно вернулась. Она накатывала волнами, синхронно с его манипуляциями. Я чувствовал это отчётливо: каждый раз, когда он усиливал поток, во мне вспыхивало раздражение. Не от него — само по себе, будто кто-то щёлкал выключателем у меня в голове.

Я внимательно смотрел на его лицо, но оставалось бесстрастным, лишь между бровей залегла привычная складка. Между тем, я чувствовал его эмоции — раздражение и ещё что-то, чему я не мог найти названия. Какое-то глухое, тлеющее недовольство, разочарование, направленное… на меня?

Очень странно, ведь эффект был, пусть и небольшой, в отличии от нашего первого занятия. То есть я не мог раздражать его своей бездарностью. Так ведь?

Я снова подавил вспышку гнева, уже почти физическим усилием воли. Сцепил зубы и заставил себя дышать ровно — чем чаще сталкиваться с проблемой, тем проще становится её преодолевать.

— Стоп, — сказал Биркев и разжал пальцы.

Наконец, я выдохнул, а пламя на ладони погасло. Контуры на коже тут же исчезли из восприятия, как будто их и не было. Это вызывало у меня разочарование, ведь хотелось контролировать их полностью.

— Прогресс есть, — буркнул учитель, отходя к скамье и усаживаясь. — Контур держишь лучше, но срывы всё ещё случаются. Работай над ровностью. Попробуй сам.

Я кивнул, делая вид, что перевожу дыхание, а сам лихорадочно анализировал.

Что это было?

Закрыв глаза, прислушался к себе. Собственные эмоции — спокойствие, удовлетворение от хорошо сделанной работы, лёгкая усталость. Ни следа той липкой злости, что накрывала меня минуту назад.

Открыв глаза, посмотрел на Биркева. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи, и смотрел куда-то в сторону. Его эмоции я чувствовал отчётливо — всё то же раздражение, только теперь слабее, плюс какая-то глубинная, спрятанная за семью печатями неприязнь, которую я уже замечал раньше. Она не уходила, но и не усиливалась.

А моя злость появлялась строго в моменты вливания его магии.

Я не был уверен на сто процентов, но предположение складывалось логичное: либо его магия, проходя через мои татуировки, каким-то образом искажалась и провоцировала во мне негативные эмоции, либо… либо он делал это намеренно.

«Случайность? — спросил я себя. — В первое занятие подобного ведь не было».

Слишком чёткая синхронизация, слишком явная связь. Каждый раз, когда он усиливал поток, я проваливался в злость, как по команде. Или это от того, что я стал лучше ощущать контур? Как же сложно!

Я вспомнил его слова при первой встрече: «Школа Ворона — это система. Она перекраивает природу мага». И ещё: «Я знал эту школу, встречался с ней».

Что, если он знает о ней больше, чем говорит? Что, если он не просто «знал», а умеет ей управлять? Со стороны, дистанционно?

Мысль была паршивой. Если Биркев в состоянии влиять на мои эмоции через татуировки, значит, однажды он может начать манипулировать мной. Откуда мне знать, насколько далеко можно зайти через эту магию? Одно его усилие — и я взбешён, не контролирую себя. Идеальное оружие. Или идеальная жертва.

Но зачем? Ради чего? Деньги он получает исправно, я ему плачу без задержек. Может, это просто побочный эффект, о котором он сам не знает?

Сконцентрировавшись, я направил уже свою энергию туда, где недавно была мана Эдуарда. Она всё ещё ощущалась, остатки, за которые я смог ухватиться. Это не далось легко, но всё же результат был. Как в играх, когда нужно регулировать степень нажатия, чтобы мячик на экране порхал вверх-вниз, преодолевая препятствия. Подобное сложно, но по сути дело времени, чтобы привыкнуть и начать играть хорошо. Так и тут — я был уверен в успехе, нужна лишь практика.

Осторожно начал манипулировать огнём, пытаясь войти в резонанс, ощутить ту самую грань, связь с контуром. Было сложно, уже как три дела делать одновременно, заодно пытаться нигде не ошибиться.

Ослабив контроль, я выдохнул и посмотрел на учителя ещё раз. Он сидел, ссутулившись, и выглядел именно тем, кем казался — уставшим стариком, который отрабатывает гонорар. Но теперь я знал, что внешность обманчива. Орлов тоже выглядел как неповоротливый медведь, пока не начинал двигаться.

— Эдуард Александрович, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А может ли быть так, что ваша магия, проходя через контур, вызывает у меня… побочные эффекты? Ну, там, головокружение, слабость? Что-то такое?

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— А ты что-то чувствуешь?

— Нет, — соврал я. — Просто интересно. Теория.

Биркев хмыкнул и снова уставился в пустоту.

— Может. Всё может быть. Контур непредсказуем, я же говорил. Если что-то почувствуешь — говори сразу. Эксперименты экспериментами, а здоровье важнее.

Я кивнул, но внутри похолодело. Он не удивился вопросу, не спросил, что именно я чувствую, хотя по идее должен был начать допытываться, приводить примеры. Или это я просто мнительный?

Либо он правда не знает. Либо знает, но не хочет говорить.

Я решил проверить.

— Давайте ещё один подход, — предложил я. — Хочу попробовать удержать контур на максимальной интенсивности дольше.

Биркев неохотно поднялся, подошёл, снова взял меня за запястья. Я приготовился, сосредоточился на своём внутреннем состоянии, как сейсмолог перед землетрясением.

Его магия потекла в меня и почти сразу появилась волна злости. Я встретил её стеной — сжал зубы, применил всю свою волю, все техники контроля, которым научился за последние месяцы. Не поддаваться, не принимать, смотреть на неё со стороны.

— Всё нормально, ничего не чувствуешь? — пробормотал Биркев, внимательно смотря мне в глаза. — Слабость, о которой говорил, или что-то ещё? Это очень важно.

Но я отрицательно мотнул головой и поднял ладонь, призывая на неё огонь. Я смотрел на пламя, на контуры на коже, и чувствовал, как злость бьётся о мой внутренний барьер, словно волна о скалу. Она была чужой, оттого мне было проще её обнаружить и купировать. Но… это уже было четыре дела сразу, слишком сложно. Объём энергии это хорошо, но многопотоковость куда важнее и тяжелее.

Наконец, время занятия подошло к концу, и я выдохнул, потому что чувствовал, что ещё немного — и сорвусь, тонкая грань эфемерного контроля не выдержит.

Биркев начал одеваться, а я опустился на скамью, делая вид, что устал. На самом деле действительно устал, но не физически, а ментально. Внутри меня бушевала буря — уже не злость, а холодная, личная ярость.

Он что-то делал со мной, намеренно или случайно — неважно. Это нужно проверить. Понимать бы ещё — как.

Я поднял на него взгляд. Он стоял уже одетый, затем двинулся в сторону выхода. Я прислушался к его эмоциям — раздражение, усталость, и та самая глубинная неприязнь. А ещё… Что это? Разочарование? Разве не должно быть наоборот? Разве он не должен радоваться, что его мучения завершились?

Вспомнилось его лицо в ресторане, когда он услышал мою фамилию. Тогда мне показалось, что он просто завис. А теперь…

Что, если он знает мою семью? Что, если у него старые счёты со Стужевыми? Нет, звучит слишком странно, будто теория заговора.

Я привык доверять своему предчувствию, а оно говорило, что здесь что-то не так. Понимать бы ещё — что, но именно поэтому я не спешил рассказывать про пустой источник и связь его наполненности с чужим гневом.

Что ж, у меня есть ещё две недели на практику, и она должна пройти более продуктивно. К следующему занятию я подготовлюсь лучше.