Разминка закончилась и я сказал Светлицкой показать базовую стойку и движения. Не совсем правильно у неё вышло, но видно, что чему-то учили всё же. И в этих стараниях было что-то трогательное, детское, что ли. Впервые за эту встречу она действительно старалась.

Ну что ж, время пришло. Я приблизился и поправить ей спину. Ладонь легла на поясницу, чуть выше резинки леггинсов. Кожа была тёплой, гладкой. Она замерла, и я почувствовал, как её дыхание сбилось.

— Держи спину ровнее, — сказал я, убирая руку. — И не прогибайся так сильно.

Она кивнула, и я заметил, как её щёки порозовели.

— Стойка, — сказал я, обходя её. — Нижняя рука поддерживает, верхняя — направляет. Не сжимай так сильно, ты не дрова рубишь.

Девушка поправилась. Стало лучше, но ненамного.

— Держи спину, — надавил я голосом.

Я встал сзади, провёл ладонью по её позвоночнику, заставляя выпрямиться. Она послушно прогнулась, и я снова заметил, как напряглись её мышцы под моими пальцами.

— Так?

— Так. Теперь ноги. Шире.

Она развела ноги, и лёггинсы натянулись, обрисовывая бёдра. Нет, это издевательство.

— Хорошо. Запомни это положение.

Она кивнула, и я отошёл на шаг.

— А теперь — атакуй.

Она шагнула вперёд неуверенно, и я легко отбил её удар. Ещё один — тоже.

— Сильнее. Ты не цветы поливаешь.

Она вздохнула, попыталась ударить резче, но потеряла равновесие. Я поймал её за локоть, удержал.

— Центр тяжести ниже. Ты падаешь вперёд.

— Я не падаю, — кокетливо улыбнулась она, но поправилась.

Мы повторили атаку раз пять. Она старалась, но движения были скованными, неуклюжими. Видно, что академических занятий ей мало, да и вряд ли она в принципе старалась. Фехтование лишь обязаловка для всех студентов, как и остальные предметы, а если студент считает, что ему это не нужно, то учить не будет. Вопрос, а зачем тогда пришла вообще?

— Ладно, — сказал я, опуская меч. — Базу будем отрабатывать. Стойка, перемещения, простые удары. Без спарринга.

— Без спарринга? — разочарованно переспросила она.

— Без, — подтвердил я. — База решает, а у тебя она ниже среднего. Ты вообще уверена, что тебе нужно фехтование? Может, лучше остановиться?

— Что? — она удивилась. — Я ведь сама тебя попросила.

Что ж, сама виновата.

— Ты ведь в курсе, как именно я тренирую?

Девушка обворожительно улыбнулась, кокетливо моргая, и кивнула.

— Что-то я сомневаюсь, в этом, — хмыкнул я. — Иначе не такое бы выражение было у тебя на лице.

Маргарита нахмурилась, но ничего не сказала. Я встал напротив, поднял меч.

— Сейчас я буду тебя бить. Не сильно, но хлёстко. Твоя задача — держать стойку, не закрываться и не отступать. Поняла?

— Бить? — она округлила глаза.

— Бить, — повторил я. — Так быстрее запомнишь, что правильно, а что нет. на уровне инстинктов.

Она колебалась пару секунд:

— Ты шутишь ведь? — её голос прозвучал неуверенно.

— Вставай в позу.

Я ударил первым — по левому предплечью, где она держала меч слишком низко. Она вздрогнула, но руку не убрала.

— Не шутишь… — голос её упал.

— Выше.

Она подняла локоть, и я кивнул. Следующий удар — по пояснице, где она прогибалась. Она охнула, выпрямилась.

— Так?

— Так, — я снова ударил, по бедру — ноги были слишком широко. Она свела их, и я одобрительно хмыкнул. — Вот, почти идеально. Вместо тысячи слов.

— Больно, — пожаловалась она. В голове слышалось напряжение, но она не убегала, продолжала стоять.

— Терпи. От такого кроме мышечной боли ничего не будет.

Она послушно выпрямилась, и я продолжил. Удар за ударом, поправляя стойку, положение рук, наклон корпуса. Она вздрагивала, иногда вскрикивала, чаще стонала, но не сдавалась. А я получал отдушину.

Поначалу она пыталась реагировать игриво — улыбалась, кокетливо вскрикивала, даже подмигнула раз, когда я поправил её плечо. Я не обращал внимания. Бил методично, спокойно, как учил Холодов. Не сильно, но чувствительно.

К десятому удару её игривость улетучилась. Она замолчала, сосредоточилась, и я видел, как она старается запомнить каждое движение, каждое положение. Губы сжаты, брови нахмурены. Тихие болезненные стоны, хоть и пыталась сдерживаться.

— Хорошо, — сказал я, опуская меч. — Отдых.

Она опустилась на мат, тяжело дыша. Топ прилип к телу, и я снова заметил, как её грудь вздымается. Она смотрела на меня, а во взгляде не было кокетства, только усталость. Вот, рабочий лад мне куда ближе.

М-да, докатился я до того, что обламываю девушек. Даже не знаю, радоваться или печалиться.

А вот то, что она ни разу на меня не разозлилась, или даже не испытала раздражения — это очень странно. Но в отличии от других людей со странными реакциями эмоций, от неё я не ощущал опасности. Скорее, это было недоумение. Она что, мазохистка?

— Ты злой, — сказала она, потирая покрасневшее предплечье. Изображала обиду, но я видел, что это игра.

— Терпеливый, — поправил я. — Это разные вещи.

Она усмехнулась, и в этой усмешке не было обиды. Только принятие.

— Потом повторим, через дня три, — сказал я, протягивая руку, чтобы помочь ей встать.

Она взялась за мою ладонь, и я потянул её вверх. Она оказалась ближе, чем я ожидал, и я почувствовал запах её духов — сладкий, цветочный, но лёгкий.

— Три дня, — повторила она, и в её голосе снова появилась та нотка, которая была в начале занятия.

Я отпустил её руку и отошёл к стойке, убирая меч. Она собрала свою сумку, поправила топ, и я заметил, как она прихрамывает. Не сильно, но заметно.

— Пока, — бросила она и почти выбежала из зала.

Дверь за ней закрылась, и я остался один. Усмехнулся, качая головой.

Что же Светлицкая дальше сделает? Придёт в другой одежде? Или в этой же? Мне было интересно. Не потому, что я ждал продолжения её попыток соблазнения — а потому, что хотел понять, что она задумала. Если вернётся, значит цель данного мероприятия для неё важна.

Может, из неё действительно выйдет толк. Не сейчас, со временем, разумеется. Если, конечно, она не передумает или не найдёт другой способ добиться того, чего она хочет на самом деле. Нет бы сразу сказать — ох эти женщины.

Не мог не сравнивать её с Алей или Аней. Те испытывали бурую неприятных эмоций, я физически ощущал, что им тяжело. Но они держались на воле, на стремлении стать сильнее. А вот Маргарита… Очень странно. Не думаю, что у неё высокий болевой порог, это что-то другое.

* * *

Интерлюдия

Машина мягко катилась по заснеженным улицам, и Маргарита наконец позволила себе выдохнуть. Старый водитель рода не задавал вопросов. Просто вёл, глядя на дорогу, и это молчание было лучше любых расспросов, слов сочувствия.

Девушка достала из сумки небольшой флакон с мутной жидкостью — препарат для восстановления, купленный у одного из местных алхимиков. Стоил он дорого, но эффект был почти мгновенный. Она не рискнула выпить его на глазах Стужева. После того, как он с таким презрением отозвался о «магических средствах», она не хотела давать ему лишний повод для насмешек.

Жидкость обожгла горло, но почти сразу тепло разлилось по телу, затягивая синяки, успокаивая ноющие мышцы. Маргарита откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Боль уходила, оставляя место усталости и… странному, непривычному облегчению.

Стужев садист. Настоящий садист. Кто ещё нормальный будет бить девушку деревянной палкой, чтобы «поправить стойку»? Она открыла глаза, посмотрела в окно на мелькающие огни, и внутри поднялась злость. Не на него — на себя. Потому что она терпела, не осадила его, не убежала. Потому что в какой-то момент поймала себя на мысли, что ей даже нравится эта его властность, грубость. То, как он поправлял её спину, как его пальцы скользили по пояснице, как почти касался груди.

Стужев понимал, что она пытается играть, но всё равно не мог оторвать от неё взгляда. Ей вспомнилась его лёгкая улыбка, которой он встретил её попытку соблазнения — не злая, а насмешливая и снисходительная. И в этом высокомерии таилось нечто такое, от чего её щёки заливала краска. Будто на неё обратил внимание кто-то действительно сильный, а она смогла его заинтересовать…

— Садист, — повторила она вслух, и водитель мельком глянул на неё в зеркало, но ничего не сказал.

Но стойка… стойка изменилась. Она чувствовала это. К концу занятия её меч лежал в руке иначе, ноги стояли твёрже, корпус не заваливался. Она не могла понять, хорошо это или плохо, но изменение было очевидным. Завтра она поговорит с их родовым тренером, покажет ему то, что запомнила. Пусть оценит. Если Стужев навредил — она ему устроит. А если нет…

Она задумалась. Ходили слухи, что у Алексея нет девушки, что он ни с кем не встречается, не флиртует, не ходит на свидания. Только тренировки, дуэли, академия. И эта его отстранённость делала его ещё более привлекательным. Его холодное стремление вперёд, когда остальные радовались студенческим будням и расслаблялись.

Ей ещё сильнее захотелось стать первой. Той, на кого он обратит внимание. Не как с Ольгой, когда та увивалась вокруг него, пытаясь вызвать смущение и неловкость. Ему определённо было плевать на подобные знаки внимания от девушки, ему нужно что-то другое. Но что?

Маргарита снова закрыла глаза, и перед мысленным взором возникло его лицо. Спокойное, уверенное, с лёгкой усмешкой на губах. То, как он смотрел на неё — сверху вниз, оценивающе, будто она была вещью, которую можно взять или оставить. Он точно хотел её раздеть и всё остальное, но играл в свои игры, определённо. И это… это её заводило. Было стыдно признаться, но внутри что-то трепетало, когда он стоял рядом, когда его голос звучал так низко и властно, когда он поправлял её руки, а потом… боль и звонкий звук от удара.

Она не знала, что это. Может, просто реакция на сильного мужчину? Но она определённо хотела продолжать. Хотела снова прийти в этот зал, снова надеть ту же одежду, снова увидеть его усмешку. И пусть он бьёт, пусть смеётся, пусть считает её глупой — она вытерпит. Потому что что-то в этом было. Что-то, что заставляло сердце биться чаще. И внимание этих холодных голубых глаз. Она никогда не видела такого взгляда у этого парня. И он так смотрел именно на неё. Не на Ольгу или кого-то ещё. Это ли не знак?

Машина остановилась у особняка. Маргарита открыла глаза, взяла сумку и вышла. Водитель ждал, пока она зайдёт в дом, потом уехал.

В холле было тихо и темно. Она поднялась к себе, разделась, легла в кровать. Тело гудело, но уже не от боли — от странного, непривычного возбуждения.

— Три дня, — прошептала она в темноту. — Я потерплю.

И заснула с мыслью о его глазах, усмешке. О том, как он смотрел на неё, когда она наклонялась, топ сползал, и он не отводил взгляда. Может, он и не такой холодный и отстранённый, каким хочет казаться. Может, просто ждёт ту, кто не побоится подойти ближе. И это будет именно она.

Она улыбнулась своим мыслям и провалилась в сон, полный смутных, тревожных, но почему-то приятных образов.

* * *

Интерлюдия

Коридоры академии опустели. Библиотека закрылась полчаса назад, и теперь только редкие шаги нарушали тишину. Вероника шла рядом с Анастасией, зевая и кутаясь в тёплое пальто. Казалось, скоро конец зимы, но мороз пробирал до костей.

— Ты как? — спросила Анастасия, когда они вошли в фойе общежития.

— Устала, — призналась Вероника. — Эта курсовая вымотала. Завтра уже буду доделывать. Казалось, я всё знаю о своей стихии, как же ошибалась…

Они поднялись до второго этажа и Анастасия остановилась. Вероника вопросительно посмотрела на подругу.

— Аля звала меня по какому-то важному вопросу, — сказала она. — Ты не против? Я на минутку.

— Иди, конечно, — Вероника махнула рукой. — Я спать.

Они разошлись. Анастасия пошла на второй этаж, а Вероника, тяжело переставляя ноги, побрела на третий. В кармане она нащупала карточку-ключ. В голове крутились обрывки лекций, формул, дат. Она не смотрела по сторонам — усталость брала своё.

Её комната была ближе к концу коридора. Вероника остановилась, приложила карточку к считывающей пластине. Дверь щёлкнула, открываясь. Девушка шагнула внутрь, уже предвкушая мягкую подушку и тишину.

Рука, зажавшая рот, была железной. Ладонь грубо прижалась к лицу, и Вероника не успела даже вскрикнуть. Её дернули назад, толкнули вперёд, и дверь за спиной захлопнулась.

Паника накрыла девушку с головой, сонливость как рукой сняло. Она не видела лица, не понимала, что происходит. Только инстинкты: страх, ярость, желание вырваться. Вероника призвала свою магию — ветер закрутился вокруг неё, подхватывая вещи, одежду, стопки конспектов, книги. Но она была слишком взволнована, чтобы тонко контролировать место ударов, потому показалось, что она промахнулась. Тогда она дёрнулась, пытаясь ударить ногой, но её просто прижали к стене, не давая двинуться.

— Успокойся, — прошептали у самого уха, насмешливо и спокойно. — И молчи.

Она узнала голос. Холодок ужаса пробежал по спине.

— Против мага огня твоя сила — ничто, — продолжил он, и в этих словах не было хвастовства. Только факт, который девушка и так знала. — Ты не будешь кричать и выслушаешь меня. Договорились?

Вероника кивнула. Рука, зажимавшая рот, отпустила. Девушка развернулась, прижимаясь спиной к стене, и увидела его — Алексея Стужева. Тот самый — шавка Ривертонской. Тот, кто выполнял её указания, какими бы грубыми они не были. Назначал дуэли аристократам, угрожал дворянам, выбивал деньги из простолюдинов. Конечно, любви к Ольге он не питал, это понимали все, но то, что он тут, наводило на мысли.

— Что… что ты здесь делаешь? — голос Вероники дрожал. Она боялась, что это приказ Ольги и сейчас последует расправа. Не важно за что.

Но он не спешил отвечать. Отошёл к стулу, стоящему у окна, и сел, развалившись, будто был хозяином в этой комнате. Скрестил руки на груди, и в его позе было что-то расслабленное, почти ленивое. Смотрел он насмешливо и вместе с тем властно, она почти физически ощущала от него угрозу.

— Меня наняли, — сказал Алексей. — Сторонние люди, не из академии. Заплатили, чтобы я припугнул одну… не слишком умную баронессу.

Вероника похолодела. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Ты решила прыгнуть выше головы, — продолжил Стужев, и в его голосе зазвучала издёвка. — Поднять руку на того, кого не стоило. Глупо. Очень глупо.

— Я… я не… — наконец выдавила она хоть что-то.

— Не ври, — перебил он жёстко. — Мне всё рассказали и заплатили за молчание. Так что слушай внимательно.

Он подался вперёд, и Вероника инстинктивно отшатнулась, вжимаясь в стену.

— Мне слили информацию, что ты планируешь подставить Ольгу в клептомании, подбросить кольцо и обвинить в краже. Так?

Она не ответила, потому что не могла. Губы тряслись, дыхание перехватило. Как он узнал⁈ Как узнали они, наниматели?

— Если ты это сделаешь, — продолжил Стужев, и его голос стал тише, но от этого только страшнее, — я сдам тебя, сразу же. Лично пойду к графине и расскажу, что видел, слышал, знаю. И ты пожалеешь, что родилась на свет.

Вероника почувствовала, как ноги подкашиваются. Комната поплыла перед глазами. Она схватилась за стену, пытаясь удержаться, но тело не слушалось.

Стужев вскочил, подхватил её за локоть, усадил на кровать. Грубо, но не больно.

Он притянул стул почти вплотную к кровати, спинкой вперёд, и оседлал его, облокотившись. Почти в упор мотрел с насмешкой на то, как она трясётся, будто его забавлял её страх.

— Я сам ненавижу Ольгу, — сказал он. — Может, я и не против таких методов, но меня наняли. А деньги, сама понимаешь, не пахнут. Так что если ты хоть что-то попытаешься сделать — я буду первым, кто об этом узнает. И первым, кто сдаст тебя.

Он выдержал паузу, словно давая ей возможность осознать тяжесть последствий.

— Ты поняла, что так делать не стоит? И чем это тебе грозит?

Вероника кивнула. Судорожно, быстро, боясь, что если не успеет, он передумает.

— Словами, — потребовал он.

— Поняла, — выдавила она. Голос прозвучал чужим, хриплым.

Стужев кивнул, поднялся и направился к двери. Вероника осталась сидеть, неверяще смотря ему вслед.

Он правда ушёл? И ничего ей не сделал? Только угрожал?

Вероника сидела на кровати, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Её телоохватила мелкая дрожь, которую она не могла унять. В ушах всё ещё звучал его голос: «Против мага огня твоя сила — ничто». И его хватка — стальная, неумолимая. Казалось, он легко может переломить ей кости. Хотя, наверное, так оно и было — она сама видела его выступления. У него не только магия ультимативная, безжалостная, но и силища ненормальная, более характерная для студентов пространства, усилителей в частности.

Слёзы пришли не сразу. Сначала — ком в горле, потом — судорожный выдох, и только затем они потекли, горячие, солёные, обжигающие щёки. Вероника не вытирала их, не пыталась успокоиться. Просто сидела и плакала — тихо, надрывно, как ребёнок, которого наказали за то, чего он не понимал.

Она боялась. Не просто испугалась — её накрыло таким ледяным ужасом, какого она не испытывала никогда в жизни. Стужев был жестоким — все это знали. Его дуэли, угрозы, бесстрастное лицо, когда он выполнял поручения Ольги. А она осталась с ним наедине, в запертой комнате. Без защиты, без свидетелей.

Он мог сделать с ней всё, что угодно. И она ничего не смогла бы противопоставить. Её магия ветра, которая казалась ей такой подходящей для самозащиты, которой она доверяла, разбилась бы о его огонь, это очевидно. Или вообще поглотилась, подпитав этот жар.

Вероника плакала и не верила, что Стужев ушёл, что не сделал с ней ничего. И считала, что ей повезло.