Квартира, где жила Ульяна, встретила меня запахом свежей выпечки и ещё чего-то мясного. Запечёной курицы?

Здесь всё было по-настоящему — и тепло, и свет, льющийся сквозь чисто вымытые стёкла, и чай, который Ульяна заваривала с такой тщательностью, будто от этого зависела судьба мира.

Валя, бабушка Васи, сидела в кресле, укрытая пледом, и перебирала вязание. Такая маленькая, будто сама ребёнок, но старая и морщинистая. Увидев меня, она отложила спицы и улыбнулась тёплой улыбкой, от которой всегда становилось спокойно на душе. Казалось, она уже и моя бабушка, а вовсе не чужой человек.

— Алексей Платонович, голубчик, а мы вас заждались, — сказала она, и голос её был тихим, скрипучим, но бодрым. — Ульяна пирогов напекла. Вы проходите, проходите, не стесняйтесь.

Следом за мной вошёл Вася и сразу же пошёл обнимать Валю Климовну. Они о чём-то шептались, но я не слушал.

Мы пили чай в кухне, я специально выбирал такую, чтобы можно было уместиться компанией — десять квадратов. Так что там четверым было более чем свободно. Ульяна суетилась, подкладывала пироги с малиной, мои любимые, подливала чай, и я чувствовал, как с каждым глотком уходит напряжение последних дней. Валя рассказывала о соседях, о погоде, о том, как звонила вчера в Козлов подругам. Обычные, мирные разговоры, которые напоминали, что жизнь не состоит только из интриг и дуэлей. Думаю, каждому нужно такое место — для отдыха. И как же хорошо, что у меня уже оно было.

Когда Валя устала и Вася помог ей уйти в спальню отдохнуть, Ульяна поманила меня во вторую комнату. Сразу же закрыла за собой дверь и подошла к столу, приглашая меня.

— Алексей, — начала она, довольно смотря на меня, — у меня для тебя новости.

Я сел на стул у окна, готовый внимательно слушать. Руки её теребили край фартука, но глаза смотрели спокойно, уверенно.

— Граф Ривертонский недоволен дочерью, — сказала она, и я внутренне подобрался. — До него дошли нехорошие слухи. Про её репутацию в академии, про то, что о ней говорят и как насмехаются за спиной. Ольга, конечно, всё отрицает, но граф — человек опытный, он понимает, что дыма без огня не бывает.

Я кивнул, не перебивая. Ульяна говорила неторопливо, пересказывая то, что услышала от своей знакомой, которая работала в доме Ривертонских. Сама она не могла туда устроиться, это был бы слишком грубый ход. Но со временем ей удалось найти «дружбу» со слугами из графского дома.

— Он подарил ей особняк, — продолжала Ульяна. — В приданое. В двух кварталах от их дома. И велел организовать приём, чтобы представить ему кандидатов в мужья. Вот так вот. Он торопится выдать её замуж. Как только академию закончит — сразу под венец. Такой у них уговор: она не позорит имя, он её не трогает. А после академии — замуж, чужую фамилию, и чтобы духу её не было в делах рода.

Я усмехнулся. Значит, Ольга не просто так злилась последние дни. Не только из-за слухов, которые распускались вокруг неё, и не только из-за того, что её свита редела, а мелкие неудачи преследовали. На неё сверху давил отец, который видел в ней только выгодную партию, а не равного члена рода.

— Она хотела ресторан, — добавила Ульяна, и в её голосе послышалось что-то похожее на сочувствие. — Просила, намекала. А ей — особняк. Красивый, дорогой, но — особняк. Не дело, не бизнес, как братьям. Просто дом, чтобы жить и ждать мужа. Подруга сказала, что слышала, как молодая госпожа бурчала утром, когда она там убиралась.

Я молчал, переваривая услышанное. Всё было в точности так, как рассказывал Орлов. Возможно, потому она его и бортанула, чтобы отец не надумал себе лишнего и не взял её судьбу в свои благие руки. После двух неудачных договорных обручении в рамках договора с другими родами, он разрешил ей оставаться свободной и самой выбирать будущее. В его, понимании, разумеется, это была свобода выбора мужа, угодного сердцу. А вот Ольга, судя по всему, думала иначе.

— Спасибо, Ульяна, — сказал я, доставая из внутреннего кармана конверт. — Это для твоих подруг. За труды.

Она взяла конверт, не глядя, сунула в карман фартука, испачканный мукой. Имела при этом такой гордый и деловой вид, что я улыбнулся от умиления.

— Они хорошие люди, — сказала она. — Им тоже не всё равно, что в доме Ривертонских творится. Прислуга много видит, много слышит. А если знает, кому рассказать, то польза выходит.

Я смотрел на неё и думал о том, как много эта женщина для меня сделала. Не сейчас, когда я приходил к ней с поручениями и конвертами, а всю жизнь. С детства, когда она была рядом, когда тайком подсовывала пряники, когда утешала после ссор с отцом. И сейчас, когда рисковала, добывая информацию, которая могла стоить ей покоя, если бы кто-то узнал.

— Ты очень ко мне добра, детства, — сказал я, и в моём голосе прозвучало то, что я редко кому показывал — благодарность. — Я это ценю. Правда.

Я взял её руку в свою. Эта женщина была так похожа на мою мать из другого мира, что сердце снова сжалось от воспоминаний. Две жизни — там и тут — давно сплелись воедино. Даже не знаю, я Алексей или Серёжа, или что-то новое. Скорее всего, последнее.

Ульяна засмущалась, поправила фартук, отвела глаза.

— Что ты, Алексей, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я рада служить тебе. Всегда рада была. Я никогда не жалела, что ушла из рода Огорёвых вместе с твоей матушкой. Ольга Владимировна… она была прекрасной женщиной. Доброй, честной. Для неё честь и долг не пустые слова были. И ты в неё пошёл. Капризный был мальчик, но я всегда знала, что это временно. Что вырастишь. И вырос.

Я молчал. В горле стоял ком, который я не мог проглотить.

— Ты и Васе помогаешь, — продолжала она, и в её глазах блеснули слёзы. — Не обязан, а помогаешь. И бабушку его приютил, и ему образование дал, и Анечке помочь стараешься. А сам… сам под Ольгу… терпишь, унижаешься. Я знаю, Алексей. Я понимаю, что это не по доброй воле. Но ты держишься. Ты сильный. И добрый. Настоящий аристократ, каких мало осталось.

Конечно, многое было её личными додумками. Я устал повторять, что всё не так страшно, но эта женщина не могла не волноваться за меня.

— Ульяна, — я взял её за руку, чувствуя, как дрожат её пальцы. — Я не сделал ничего особенного. Ты для меня — семья. Вы все, и Валя, и Вася. Мы один род. А те, кто носит фамилию Стужевых, — они просто название. Не больше.

Она вытерла глаза кончиком платка, тепло улыбнулась, отчего мне стало хорошо на душе.

— Спасибо тебе, — сказала она. — И за слова тёплые. И за всё спасибо.

Мы вышли в кухню, где на столе уже остывал чай, и Ульяна снова принялась хлопотать, убирая всё это. Я спрашивал о текущих делах, хватает или ей всего. Не донимает ли Валя, всё же старенькая совсем. Но та только отмахивалась и уверяла, что жизнь её лучше прежнего сейчас.

И это хорошо, когда всё хорошо. Что у меня есть эта тихая гавань.

Я сам не заметил, как мысли унеслись в Москву. Отборочный этап внутри академии шёл без приключений. Такое ощущение, будто меня специально вели вперёд. Я даже с Гореловым ещё официально не встретился на арене. Но однажды эта простота должна была закончиться, и я был к этому готов.

* * *

Во время вечерней тренировки мы с Васей как раз заканчивали второй круг по залу, когда в дверях показалась знакомая фигура. Биркев стоял по стойке смирно с руками, сцепленными за спиной. Смотрел на меня безучастно, но раз явился — значит, что-то надо. Он из той категории людей, что никогда не остановится просто так поболтать, и уж тем более не зайдёт, просто проходя мимо.

Разумеется, я кивнул Васе и направился к нему.

— Выйдем на минуту, — сказал он и направился в коридор. Встал у дальнего окна, где не было дверей и возможности подслушать посторонним.

— Эдуард Александрович? — я подошёл ближе.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Это было необычно — Биркев никогда не лез за словом в карман. Всегда говорил быстро, сухо, по делу, а сейчас же он словно подбирал слова.

— Надо бы ещё снимок сделать, — сказал он наконец. — Железнодорожный вокзал, фойе.

Я нахмурился, не понимая. Какой к чёрту вокзал ещё?

— Там красивая лепнина, — он словно прочитал мой немой вопрос и вздохнул. Мне послышалась в его интонации грустные нотки, смотрел не на меня, а в окно, вдаль. — Потолки высокие, колонны. Ещё с тех времён, когда я студентом был… А потом, когда служил, часто через него ездил. Туда и обратно. Домой, на службу. Сидел и в предвкушении рассматривал всё это. Потому то место… Оно очень многое значит на меня. Наслоились воспоминания.

Он замолчал, и я не перебивал. Как-то внезапно для меня он заговорил о продолжении этих снимков. Ещё и вокзал — такое место, которое, казалось, может навевать только грусть, тем более перед отъездом.

— Я хочу, чтобы ты запечатлел его для меня, — сказал он, и в его голосе прозвучала просьба. То, что я крайне редко слышал от него, без всей этой раздражённости. — Центральное фойе. Ты же умеешь это делать.

Конечно, умел. Вот только сигнализация в библиотеке не давала мне покоя, но я будто боялся спросить о подобном, ощущая неловкость.

— Я занят, — добавил он, будто оправдываясь. — Набрал себе дополнительных занятий, ну, ты понимаешь. Времени мало, да и силы уже не те. А ты молодой. Быстро смотаешься туда и обратно.

Я хотел сказать, что понимаю, что сделаю, что не вопрос. Вот только явно не один. Но он продолжал, и я не перебивал.

— Вокзал этот… он для меня много значит. Не объяснить словами. Каждый раз, когда я входил в это фойе, что-то менялось. Я возвращался другим. Или уезжал другим. А теперь… теперь, наверное, последний раз.

Он не привык говорить о личном. Было заметно, что он ощущает себя не в своей тарелке, прося о подобном.

— Я в целом не против, но… если опять сигнализация сработает? — спросил я осторожно, и Биркев поморщился.

— Не должно, — ответил он, но в голосе не было уверенности. — Вокзал — не библиотека. Там другие порядки.

Я сомневался, не хотелось повторения того инцидента. Артефакт редкий, так поймают и объясняйся, что не верблюд.

— Тогда пойдём вместе, — вздохнул он, и я увидел, как его лицо расслабилось. — Если так переживаешь.

Я кивнул, у самого отлегло от сердца. Если это не совсем законные вещи, пусть сам и разбирается. Вообще не ясно, зачем ему я во всём этом? Поначалу я подумал, что это из-за того, что запечатывающий не снимке не отображается, а он хотел свою фоточку. Но сейчас он собирался отправить меня одного. В чём смысл? Это чем таким надо быть занятым, чтоба на пять минут не заехать на вокзал? Сейчас такси моментально отвезут туда-сюда, это не так дорого. В отличии от самих артефактов.

— Хорошо, — кивнул я. — Когда?

— В эти выходные, — сказал он и я ощутил знакомое недовольство. — Дел много, я сообщу, когда у меня окно.

Он кивнул и, не прощаясь, зашагал по коридору. Даже не спросил, есть ли у меня планы. Биркев такой Биркев. Привык, что ему подчиняется беспрекословно?

Ладно, не надломлюсь. Если и правда занят не буду.

Я вернулся в зал. Вася сидел на скамейке, крутил в руках меч и смотрел на меня с любопытством.

— Что-то случилось? — поинтересовался он.

— Ничего, — мотнул я головой. — Пойдём ещё на круг и разминка.

Он отложил меч и мы продолжили тренировку.

* * *

Частный зал, который арендовала Светлицкая, не внушал мне доверия. Как-то я привык иные помещения использовать для тренировок, более брутальные, что ли. А здесь — зеркала во всю стену, мягкое освещение. С другой стороны, мы будем заниматься базой фехтования, так что ничего из окружения не должно пострадать. Хотя, конечно, разочарование было сильным, когда я явился по адресу и открыл дверь.

Я пришёл пораньше, размялся, пока ждал. Форма на мне была стандартная, свободная — та, в которой я обычно тренировался с Васей или один. Дышится легко, двигаться не мешает. То, что и требуется от такой одежды.

Маргарита опоздала минут на десять. Я уже начал подумывать, не уйти ли, когда дверь открылась, и она вплыла в зал с таким видом, будто шла по подиуму. Я окинул её взглядом и едва не усмехнулся. На ногах — обтягивающие лёггинсы, которые подчёркивали каждый изгиб длинных ног и округлость бёдер. Сверху — короткий топ, открывающий плоский живот. Волосы собраны в высокий хвост, на губах — лёгкая улыбка. На одном плече небольшая спортивная сумка, на другой руке — пальто.

— Прости, задержалась, — сказала она, и в голосе не было ни капли вины, только кокетство.

Она положила свои вещи на скамью, соблазнительно наклонившись, специально так, чтобы это выглядело демонстративно красиво.

Я встал в устойчивую позицию рядом со стойкой с болванками и скрестил руки на груди.

— Ты в этом собралась фехтовать? — прозвучала моя усмешка.

Она опустила взгляд на себя, будто только сейчас заметила, во что одета. Потом снова подняла на меня глаза, продолжая изображать игривость соблазнительницы.

— А тебе не нравится?

— Вид хороший, приятный глазу, — ответил я честно. — Но мы, кажется, о тренировке договаривались.

Маргарита начала приближаться ко мне о мне, соблазнительно виляя бёдрами. Я же поражался поражался наглости этой девушки. И ведь её стратегия работала, о фехтовании хотелось думать всё меньше и меньше. Со стороны даже неприятно понимать, насколько сильны мои животные инстинкты. Или это от неожиданности?

— Иначе позвала бы меня в мотель, а не сюда.

Я еле удержался, чтобы не предложить действительно наплевать на тренировку и если не переместиться в другое место, то заняться интересными делами здесь. Вот только вышло бы совсем забавно — она ведь заранее заплатила за занятие. Очень странная двусмысленная ситуация.

Она не обиделась на мои слова, а только улыбнулась шире. И эта улыбка была такой открытой, самодовольной, что я на секунду растерялся. Зачем ей соблазнять меня? Что за бред? Какая-то проверка от Ольги? Или самой Маргариты инициатива? Но зачем? Это совершенно бессмысленно. Зачем ей идти против графини? Так что, скорее всего, это именно проверка.

— Ладно, — я отвернулся от неё и сделал стаг в сторону. — Начнём с пробежки.

Её лицо вытянулось.

— С чего?

— С пробежки, — повторил я. — Круг по залу. Не быстро, но и не вразвалочку. Организм надо подготовить к тренировке, иначе можно получить травму.

— Ну, если такое случится, то есть зелья, — она пожала плечами.

Я посмотрел на неё с осуждением, чем смутил.

— Что-то не так? — растерялась она. — Можно подумать, ты сам не принимаешь такие вещи.

— Тогда, когда без этого никак. Ты вообще в курсе, что медленно, но верно происходит привыкание? Если постоянно пить зелья как витаминки, то когда их эффект действительно потребуется, его не будет. К том уже, боль — часть тренировки.

Маргарита хотела возразить, но я уже вышел на дорожку, отмеченную у самих зеркал по периметру помещения. Так что пришлось ей бежать за мной. Грудь подпрыгивала, чудом не выпрыгивая из топа… Чёртовы зеркала. Ей нравилось то, что я смотрю на неё, а я не мог взгляд отвести. Чтобы не выворачивать глаза из орбит, пропустил её вперёд и уставился на задницу. Что-то к таким типам пыток я готов не был.

Девушка тяжело дышала уже на втором круге. Я шлёпнул её по заднице, подгоняя. И опять, никакого возмущения или раздражения. Скорее, она ощущала неловкость от того, что не выглядела так соблазнительно, как хотела. Запыхавшаяся, уставшая. Физическая подготовка? Нет, не слышали. Все прелести магии — когда результата легко добиться, зачем целенаправленно и нудно заботиться о теле? Это требует сил и времени.

После пробежки — разминка. Наклоны, выпады, вращения. Она старалась, но каждое движение было нарочитым. Слишком плавным, слишком медленным. Когда она наклонялась вперёд, топ сползал, открывая ещё больше. Я стоял напротив и смотрел с, надеюсь, каменным лицом, хотя, по сути, пожирал её. И в мыслях… Перед глазами стояло наваждение, которые было явно лишним, но поделать с этим ничего нельзя было.

Может, просто уйти? Нет, покажу так свою слабость, ведь это побег по сути. Но завалить её на маты прямо здесь и сейчас тоже не вариант. Возможно, это и сеть план Ольги? Подставить меня под изнасилование.

— Мы будем тренироваться или позировать для журнала? — спросил я с раздражением, когда она задержалась в наклоне на три секунды дольше положенного.

Она выпрямилась, и на её губах снова появилась та улыбка, так как дыхание уже восстановилось.

— А ты не любишь смотреть на красивых девушек?

— Люблю, — ответил я. — Но в другое время и в другом месте. А здесь — зал. И если ты хочешь научиться держать меч, придётся попотеть. А если так хочешь покричать в коленно-локтевой позиции, то ты явно не в курсе, в какое место надо звать мужчину.

Девушка поднялась, похлопала глазами удивлённо, а потом улыбнулась.

Она серьёзно? Я ведь пытался её задеть! Нет, она точно издевается, а я ведусь, как последний идиот. Ничего, скоро отведу душу, уверен в этом. И услышу её крики, правда не совсем такие, как хотелось бы на самом деле.