Я развернулся и продолжил бег. Не к общежитию, а вглубь парка, к старой беседке, где мы с Алей договаривались о встрече. Снег скрипел под ногами, воздух обжигал лёгкие, и мысли постепенно успокаивались после внезапной встречи.

Светлицкая, тихая тень Ривертонской, которая вдруг решила начать свою игру. Либо подсадная утка от Ольги. Но чего та хотела добиться этим? Ничего, скоро узнаю.

Беседка встретила меня полумраком и холодом. Аля сидела на скамье в своём дутом пальто и выглядела так, будто готова была испепелить меня взглядом. Её пальцы нервно крутили серую лозу, которая будто сама перетекала туда-сюда.

— Ты опоздал, — бросила она, даже не поздоровавшись. — Я тут уже чуть в сосульку не превратилась.

— Дела, — я сел напротив, чувствуя, как от неё исходит волна недовольства. — Рассказывай.

Она помолчала немного, рассматривая меня, потом озвучила:

— Вероника хочет подложить Ольге что-то дорогостоящее и обвинить в краже. Она так зла, что ей уже не достаточно мелких пакостей. Она хочет играть по-крупному.

Я нахмурился. Это было не то, о чём мы договаривались.

— Глупость, — сказал я жёстко. — Идиотская затея.

— Почему? — Аля вскинула голову, и в её глазах вспыхнуло что-то, похожее на вызов. — Клептомания среди аристократок случается. Это бы объяснило многое. А если подкинуть грамотно…

— Нет, — перебил я. — Это бред чистой воды. Очевидно же, что Ольга легко отмажется. У неё связи, деньги, адвокаты, которые разорвут любого, кто посмеет её обвинить. Тем более в том, чего она действительно не совершала. А вот на того, кто подкинет, начнётся охота. Ты думаешь, Ривертонские не найдут, кто это сделал?

Аля сжала губы, но промолчала.

— Мы договаривались о другом, — продолжил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тихая травля. Мелочи, за которые нельзя придраться. Кофе на туфли, слухи, неловкие ситуации. То, что не оставляет следов, что нельзя доказать. Это наш путь, ничего более. Вы там что, совсем берега попутали? К уголовке решили перейти?

— Но Ольгу можно потопить, — возразила она, уже не настолько уверенная. — Если собрать достаточно…

— Слушай меня, — я подался вперёд, глядя ей прямо в глаза. — Это приказ. Подставлять и наговаривать нельзя. Нельзя фабриковать улики, нельзя лгать под присягой, нельзя делать ничего, что может быть доказано. Мы играем в нашу игру, а не в их. Поняла?

Она молчала, и я видел, как в ней борется желание возразить и понимание, что я могу быть прав.

— Не лезь туда, не делай то, в чём не соображаешь ничего, — продолжил я. — Это их мир, их правила. Дворяне и тем более простолюдины там никто, вас раскроют моментально. Ты не представляешь, какие есть артефакты и силы. И у этих людей есть к ним доступ, всё тайное станет явным. Ради кофе на туфлях такой ресурс не тронут, но если вы полезете глубже… И что ещё хуже — вскроется наша тихая травля. Понимаешь? Своей глупостью вы погубите всех нас, лишитесь той мелочной возможности мести, что имеете сейчас, причём благодаря мне, а не себе. Я не позволю загубить всё, ясно?

Аля кивнула уже более уверенно. Похоже, до неё окончательно дошло.

— Если увидишь, что Вероника или кто-то ещё задумал что-то подобное — останови. Объясни, что это не наш метод. Напомни о связях и деньгах Ривертонских, что они будут искать того, кто это сделал — и найдут, обязательно найдут. Не стоит забываться от маленьких успехов. Если тебя не послушают — сразу мне сообщай. Поняла?

— Поняла, — пробормотала она. В её голосе не было прежнего задора.

Я откинулся на спинку скамьи, чувствуя, как напряжение отпускает, хоть и ненадолго. Тупые курицы, если их и правда понесёт, могу отхватить и я, буквально ни за что.

— И ещё, — добавил я, и мой голос стал тише, но жёстче. — Если узнаю, что ты что-то подобное провернула сама или помогла другим — я тебя потоплю быстро и без сожалений. Ты меня поняла? Чтобы ни одна нить меня не связывала с этой грязной историей.

Она подняла голову, а в её глазах мелькнул настоящий страх. Она понимала, что сейчас на кону стоит не просто репутация, а её судьба и даже жизнь. Что шутить с подобными вещами нельзя, как и пытаться прыгнуть выше головы.

— Поняла, — сказала она, и это слово прозвучало совсем иначе. С некой убеждённостью.

Я кивнул, поднялся.

— Тогда иди. И передай Веронике — никаких самодеятельности. Если хочет помочь — пусть делает то, о чём мы договаривались. Тетради, пуговицы, слухи, неловкие моменты. Всё остальное — под запретом.

Аля встала, поправила пальто. Её лицо было бледным, и я видел, как она кусает губы, сдерживаясь.

— Ты прав, — сказала она наконец. — Я… я не подумала.

— Подумай в следующий раз, — ответил я. — Иди.

Она вышла из беседки, и её фигура быстро растворилась в темноте. Я так же не стал оставаться и побежал.

Внутри всё клокотало. Опасная, ненужная глупость. Ольгу нельзя топить — её можно только ослаблять, по капле, по крупице, пока она сама не рухнет. А если начать играть в её игры — она выиграет. У неё больше опыта, ресурсов, связей. Наше преимущество — в том, что мы невидимы. Что нас нельзя поймать за руку.

Они не понимали. Думали, что война — это громкие победы и уничтожение врага. А на самом деле война — это терпение. Это умение ждать, бить так, чтобы не оставлять следов. Это игра, в которой нельзя рисковать всем ради сиюминутной победы. Можно выиграть бой, но проиграть войну.

Вознесенская Вероника баронесса не из самого зажиточного рода, но и не из бедного. Она горделивая аристократка, которую до глубины души оскорбляло то, как Ольга обошлась с её старшим братом. Отчасти он сам виноват — так расклеиться из-за какой-то девки уметь надо.

То, что их отец никак не отреагировал на ситуацию, не высказал ничего Ривертонским, не значит, что он проглотил обиду. Скорее, это лишь раньше времени показало, что Павел слаб, и полноценно вести дела не смог бы. Так что и отправился в деревню, где таких проблем нет. Лучше сейчас, чем когда он стал главой и потерял всё из-за любовного помешательства или ещё чего-то.

Не просто так у аристократов разрешено многожёнство. Чем больше детей, тем больше вероятность, что хотя бы один из них окажется достоин поста главы дома. Разумеется, был риск, что все они перессорятся и глотки друг другу перегрызут. Но идеальной схемы нет и быть не может в таких вопросах.

А вот что делать мне с Вероникой, если она не захочет слушать какую-то простолюдинку Алю — проблема насущная.

* * *

Трапезная графского рода Ривертонских была выдержана в том тяжелом, основательном стиле, который не меняется поколениями. Накрытый белоснежной скатертью массивный стол из темного дуба тянулся почти через всю комнату. Над ним — старинные люстры с хрустальными подвесками, которые собирали свет и рассыпали его тысячами бликов. Стены в панелях из карельской березы, натюрморты и пейзажи отдыхающих людей, чтобы показать утончённый вкус хозяев дома.

Патриарх рода, Дмитрий Николаевич Ривертонский, сидел во главе стола. Ему было под шестьдесят, но выглядел он моложе — подтянутый, с жестким, волевым лицом и глазами, которые привыкли считать, оценивать, принимать решения. Он не торопясь разрезал омлет, слушал сыновей и показывал на лице удовлетворение. Фёдор и Андрей — его опора, его продолжение. Старшие, уже в делах, уже понимающие, как устроен мир.

— Со складами разобрались, — говорил Андрей, поправляя безупречный узел галстука. — Поставщики получили предупреждение. В следующий раз будут думать, с кем связываться.

— Владимир помог? — Дмитрий Николаевич перевел взгляд на брата.

Владимир Николаевич был младше его на два года. Бывший военный, он и за столом держался с той особой выправкой, которая не исчезает даже в домашней обстановке. Кивнул коротко, по-армейски:

— Мои ребята нашли тех, кто слил информацию о составе груза. Два дня — и всё чисто. Состав ушёл по графику.

— Хорошо, — Дмитрий Николаевич кивнул. В одном этом слове было больше, чем простая похвала. Уверенность, что дело в надежных руках. Что род не ослабнет, когда он уйдет на покой. — Фёдор, ты говорил с Громовыми?

— Да, отец. Всё в силе. Партнерство на следующий год утвердили. Они довольны.

Старший сын говорил спокойно, без бравады, и это тоже нравилось главе рода. Дела делаются без лишних эмоций. Эмоции — удел тех, кто не умеет считать.

Глава дома посмотрел на жену брата, Анну Сергеевну. Та что-то негромко говорила своим сыновьям — троим мальчишкам, которые еще учились в гимназии и старались вести себя прилично за общим столом. Владимир смотрел на них с той особенной гордостью, которая бывает у отцов, видящих в детях продолжение своего дела. Они побочная ветвь, которая поддержит, но на которой не лежит ответственность за все дела, как удачи, так и провалы. Каждому своё место.

Взгляд Дмитрия Николаевича скользнул дальше по столу и изменил свой настрой. Ольга, дочь. Уже не гордость и радость, а тихая усталость.

Она сидела с гордостью. Безупречная, в утреннем платье, которое стоило больше, чем зарабатывает иной управляющий за год. Волосы убраны, лицо спокойно, руки виртуозно справлялись с приборами. Хорошая девочка, правильная. Дмитрий Николаевич помнил, какой она была в детстве — бойкой, смышленой, любимицей матери. Сама мать сидела рядом, такая же красивая и молчаливая, готовая поддержать. Которая не лезет не в своё дело, как и положено хорошей жене.

— Как учёба? — спросил он, и голос его стал чуть мягче.

— Хорошо, — ответила Ольга, и её голос звучал ровно, уверенно. — По нескольким предметам, как и раньше, будут автоматы. Остальные предметы также проблем не вызывают, нормативы сдаются в срок. Так что о сессии переживать не стоит.

— Достойно, — кивнул отец. — А дела? Есть проблемы с однокурсниками?

Ольга выдержала его взгляд. В её глазах не было ни тени сомнения.

— Всё прекрасно, отец. Мой авторитет никто не оспаривает.

Дмитрий Николаевич помолчал, отложил вилку. Жест был неспешным, но за ним чувствовалась та самая тяжесть, которую Ольга знала с детства. Когда отец так делал, значит, сейчас скажет что-то важное и неприятное для неё.

— Фёдор два дня назад был на мероприятии у Громовых, — начал он, и Ольга внутренне подобралась. — Там намекнули, что о тебе ходят нехорошие слухи. Некоторые бароны с твоего курса нелицеприятно отзываются о твоих… спорных развлечениях.

Ольга почувствовала наплыв раздражения, но держала лицо нейтральным. Значит, слухи дошли до отца, до Громовых, до тех, кто не должен был ничего знать. До тех, кому всегда было плевать на всё, кроме их собственного положения и денег.

— Отец, это явно преувеличено, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — У меня всё в порядке. Всегда было в порядке.

Дмитрий Николаевич смотрел на неё долго, и в этом взгляде было что-то, от чего Ольга чувствовала себя маленькой девочкой, которая не оправдала надежд. Как бы она не старалась, не лезла из кожи вон, для отца всегда оставалась разочарованием. Она была уверена, что когда ему доложили, что жена беременна дочерью, а не сыном, у него был такой же взгляд.

— Раз это так, — сказал он наконец, — то я хотел бы, чтобы ты организовала мероприятие. Пригласи достойных твоего уровня студентов. Покажи, что слухи — это просто слухи.

Ольга замерла. Мероприятие сейчас, когда её положение в академии начинало шататься, когда бывшие поклонники вдруг находили других девушек и уходили из её зоны влияния, а баронессы, которые раньше лебезили, теперь перешёптывались за спиной. Ольга не была уверена, что выйдет собрать приличное общество. По крайней мере, нужно точно знать сроки, чтобу успеть сориентировать всех.

— Особняк, — продолжал отец тоном, которым обычно делал полноценные заявления. — Я купил его в двух кварталах от нашего дома. Твоё приданое. Вечер будет проходить там.

В приданое — особняк. Не ресторан, о котором она намекала, не предприятие, как у братьев, не доля в бизнесе, который она могла бы приумножить. Просто дом. Красивый, дорогой, но — дом. Подарок, который должен напомнить: ты женщина, твоё место не в делах рода, а в замужестве.

— Особняк, — повторила она, и в голосе её прозвучало то, что она не смогла скрыть — обида.

— Да, — отец взял стакан с соком, отпил, не торопясь. — И я очень надеюсь, дочь, что ты представишь мне достойных кандидатов в мужья. Скоро конец твоего обучения. Пора решить этот вопрос.

Ольга сжала пальцы под столом так, что ногти впились в ладони.

Кандидаты в мужья. Как будто она — балласт, который нужно выгодно пристроить, пока не испортился. Как будто годы, потраченные на построение репутации, на связи, на влияние, ничего не стоят. Как будто она — не наследница Ривертонских, а обуза, которую нужно пристроить.

— Отец, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — я думала, что в подарок можно было бы рассмотреть ресторан. Есть одно заведение…

— Ольга, — перебил Дмитрий Николаевич, и в его голосе появилась ультимативная сталь, не терпящая возражений, которую она знала слишком хорошо. — Тебе давно пора прекращать общаться с Горновыми. Эти бароны-неудачники не пара нашему роду. Кафе, рестораны — это не твой уровень. Твой уровень — быть женой достойного человека. Особняк, который я тебе дарю, в два раза больше того, что держат Горновы на свои жалкие сбережения.

Ольга замолчала, так как спорить было бесполезно, она знала это с детства. Отец не терпел возражений, особенно от женщин. Фёдор и Андрей могли дискутировать, предлагать, отстаивать свои идеи — они были его наследниками. Владимир — говорить на равных, потому что он был мужчиной, военным, главой службы безопасности. А она… она была дочерью. Которую пора выдавать замуж.

— Хорошо, отец, — сказала она, и её голос был ровным, как зеркальная гладь. — Я организую вечер. Приглашу достойных.

— Вот и славно, — Дмитрий Николаевич удовлетворённо кивнул и вернулся к омлету.

Разговор за столом переключился на поставки, склады, новые контракты. Мужские разговоры, в которых Ольге не было места.

Она сидела, сжимая пальцы, и смотрела на свою тарелку. Женщина, по мнению её отца, обязана уметь ждать, рожать наследников и не лезть в дела, которые выше её понимания. Таким должно быть и её будущее — собняк, муж, дети.

Да вот только Ольга считала, что достойна большего. Она была уверена в этом. Ресторан, который она могла бы назвать своим — тот минимум, которым отец мог бы её обеспечить, особо не напрягаясь. Но он никогда не сделает такой подарок, как бы она не просила. Всё ей нужно выгрызать самой. Потому она и вела свои игры, медленно, постепенно собирая деньги на своё будущее.

Фёдор что-то говорил о новом контракте с железной дорогой, Андрей уточнял детали, Владимир вставлял короткие, ёмкие замечания. Мужчины решали судьбу рода. Ольга улыбнулась, когда отец взглянул на неё, кивнула, показывая, что всё в порядке.

Но ничего не было в порядке. Слухи, которые она не могла контролировать. Стужев, который норовил выйти из-под контроля, хоть пока ей и удавалось сдерживать его упрямый характер. Девушки, которые вдруг перестали бояться. Свита, которая начала разбегаться. И отец, который видел в ней только дочь, которую нужно поскорее выдать замуж.

Она дождалась конца завтрака, поднялась вместе со всеми, попрощалась. Лишь в своей комнате, когда за ней закрылась дверь, девушка позволила себе выдохнуть. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Особняк. Приданое. Мужья. Они думают, что она сдастся? Что она позволит распоряжаться своей жизнью, как вещью?

Ольга расправила плечи и пошла к зеркалу. В отражении на неё смотрела уверенная, сильная женщина. Впереди был длинный день, как обычно. А ещё нужно подготовиться к вечеру, который должен был показать отцу, что она не просто девушка на выданье. Она — Ривертонская. И она сама решит, как ей жить.