Перемена только началась, а я уже заходил в аудиторию, где должно быть следующее занятие у древесников — третьекурсников факультета растений. Те самые друиды, кто работал с живыми растениями.

Отчасти этот факультет считался чистым, так как здесь были абсолютно все, чьи дары были связаны с растениями. Пусть это микро водоросли одноклеточные, лозы или дубы — не важно. Что-то лишнее сюда сложно пропихнуть. Как в том же факультете света. Или ещё хуже — целительства. Вот там знатное сборище всевозможных даров. Как, например, те же яды, болезни, магия разложения или мутации плоти. Самое большое число кафедр числилось за этим направлением.

Для факультета друидов как-то ожидаешь помещения, заставленного кадками растений, но ничего подобного здесь не было. Самая обычная аудитория для лекций, разве что небольшая. Ну и схемы какие-то на плакатах в районе доски.

Студенты сидели за партами, стояли рядом, болтали, читали. Я окинул взглядом присутствующих — человек двадцать, не больше.

— Кто здесь Васильев? — мой голос разнёсся по помещению, заглушая гул разговоров.

Все головы повернулись ко мне. Кто-то узнал, и лица вытянулись. Пальцы указали в сторону щуплого паренька, который сидел в углу и, кажется, молился, чтобы земля разверзлась под ним. Я подошёл, сел на свободное место рядом. Он был бледен, как мел, и руки его дрожали, когда он сжимал край стола. Как хорошо, что стол прилегал вплотную к стене — он не мог сбежать или упасть. Так и вжался в опору.

— Васильев, — сказал я буднично. — Ты должен Скважинцеву сто рублей за испорченный пиджак.

Парень сглотнул. Его глаза расширились, и я увидел в них неподдельный ужас.

— Я… я не портил никакой пиджак, — прошептал он. — Я просто споткнулся… упал… а его пиджак висел на стуле, я даже не понял, что зацепил…

— Споткнулся, упал, зацепил, — перебил я, стараясь, чтобы голос звучал жёстко. — Результат тот же. Сто рублей за починку. Тебя ведь сразу предупредили, верно? И двадцать рублей ты уже отдал. Осталось восемьдесят, верно? Считать умеешь?

Говорил я негромко, но все прекрасно слышали нас, так как притихли.

— Но у меня нет таких денег! — вырвалось у него, и я увидел, как на глазах выступают слёзы. — Я простолюдин, у меня никогда не было столько денег. Те двадцать рублей были всем моим содержанием на месяц… Я… Я на мели!

Я вздохнул. До чего ты докатился, Стужев, из нищих выбиваешь долги. Но я уже всё продумал и не испытывал чувства вины. Представление должно быть разыграно.

— Покажи рюкзак, — сказал я, кивнув на его сумку, которая висела на спинке его стула.

Он не двигался. Я повторил, и он, дрожа, подал мне рюкзак. Я открыл его, порылся внутри, нашёл потрёпанный бумажник. Открыл — пять рублей мелочью. Я пересчитал, покачал головой.

— Мало, — сказал я, демонстративно положил в свой карман его деньги. — Это будет уплата части долга. Осталось семьдесят пять рублей, понял?

Я закрыл рюкзак, оставил его на столе, поднялся. Васильев сидел, не двигаясь, и я видел, как увлажнился его взгляд.

— Остальное принесёшь завтра, — бросил я и вышел.

Коридор был полон студентов. Я шёл медленно, не оглядываясь, и чувствовал на себе взгляды. Простолюдины шарахались, дворяне косились с опаской. Я играл свою роль, и у меня это получалось.

Уже возле лестницы меня догнал запыхавшийся Васильев. Он схватил меня за рукав, и я едва удержался, чтобы не оттолкнуть его.

— Стужев… Алексей Платонович… — голос его дрожал. — Вы ведь… вы ведь специально не забрали все деньги? Вы хотите помочь?

Я огляделся. Никого рядом, все разбежались, будто боясь попасть под раздачу. Достал из кармана семьдесят пять рублей — остаток суммы, которую он должен был отдать. Сунул ему в карман пиджака. Одно дело скрыть монеты в пальцах, а купюры — крупнее. Я не такой фокусник. Но раз он прибежал сюда, надо пользоваться ситуацией.

— Завтра придёшь к Скважинцеву и отдашь ему… двадцать рублей. Скажешь, что это всё, что у тебя есть. Поплачешь, скажешь, что отдаёшь последнее, чтобы закрыть долг. Понял?

Он смотрел на меня, не веря своим ушам, потом сжал карман пиджака с деньгами.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, я…

— Потом опять придёшь, снова будешь реветь, что твои родственники заняли. Потом — что кредиты взяли. Не важно — придумай. Ходи несколько раз. Он не проникнется, если ты разом всё вернёшь. Таким нужно самолюбование, и ты дашь это Скважинцеву, ясно? Лучше в столовой. У нас это в последнее время как подмостки театра, что ни день, то представление.

— Спасибо, вы… вы меня спасли… — мямлил он радостно и кивал, как болванчик.

— Молчать, — перебил я жёстко. — Если проболтаешься, хуже себе сделаешь. Понял? Рёбра пересчитаю.

Он кивнул, зажимая рот рукой. Я развернулся и пошёл вниз по лестнице.

Только подумать — столько возни из-за жалких восьмидесяти рублей! Для меня это мелочь, которую я мог потерять и не заметить, я с каждой дуэли тысячи имел. Для Васильева — почти месячная зарплата его отца или матери, которые работали где-нибудь на заводе или в поле. Я знал эти цифры — ведь являлся держателем такого завода. Самые простые работяги имели сто-сто пятьдесят рублей зарплаты, и это считалось хорошими деньгами.

Да уж, как говорится, что вы знаете о социальном неравенстве? Один завтрак студента аристократа мог стоить, как месячная зарплата обычного человека. А суммы, которые мы выставляли на дуэли? Это стоимость смартфона, а для кого-то не один год работы без прочих затрат. Когда-то я смотрел на «нищенские» кнопочные телефоны по двести рублей, но сейчас понимал, что это дорого.

Собственно, про это. Ходило много слухов про дарителей Ривертонской. Некоторые даже имущество продавали, а это сотни тысяч рублей, а то и миллионы. Ольга одевалась хорошо, бесспорно, у неё было несколько комплектов украшений, она ездила в такси и зависала в ресторанах и клубах. Да вот только её посиделки кто-то оплачивал, а не она сама. Одежда и прочие женские штучки не стоили настолько огромных денег. Это я прекрасно понимал, так как Пухляков делал для меня разбор трат мачехи. И по всему выходило, что Ольга так же, как и Лизка, прятала деньги. Вот только куда и зачем? В дуэлях она не участвовала, как и большинство девушек, артефакты не имела. Готовила себе мягкую подушку для выхода из рода? Всё же, до конца третьего курса оставалось три месяца, и после выпускных экзаменов она обязана выйти замуж — таков ультиматум её отца. По крайней мере, Орлов снабдил меня этой информацией, врать ему незачем. И ведь по всему видно, что она не в активном поиске. Но нельзя было сказать, чтобы она готовилась открыть свой бизнес. Или всё же так оно и есть? Или купила себе несколько квартир и сдаёт? Но даже так, для аристо это копейки. Вряд ли отец позволит ей заниматься бизнесом под именем рода.

Так какие же у неё планы на будущее? Чем дольше я копался в истории этой девушки, тем лучше понимал, что здесь есть какое-то второе дно.

* * *

Занятие подходило к концу, и я чувствовал, как впервые за долгое время напряжение отпускает. Контуры на руках пульсировали в такт дыханию, и я управлял ими.

Сам.

Без подсказок, без вливаний чужой магии.

Увеличивал подачу — и пламя на ладони становилось ярче, плотнее. Уменьшал — и оно опадало до тонкой нити, почти прозрачной. И на всё это крупицы маны. По сути, я заменял собственный контроль, который основывался на субъективном восприятии, на этот рычаг в виде татуировок. По аналогии, вместо того, чтобы полноценно контролировать большой механизм, я переходил к управлению кнопками.

Воистину, магические татуировки это не артефакт, это нечто в разы лучше. В будущем надо нанести ещё контуров по обстоятельствам, однозначно. Артефакт не всегда может быть на руках, он может сломаться, или его могут украсть. Но татуировки всегда с собой.

В общем, я был крайне доволен тренировками. А вот Биркев стоял напротив, сжав губы, и в его эмоциях было что-то, чего я раньше не замечал. Раздражение? Нет, больше злость. Глухая, тяжёлая, которую он даже не пытался скрыть, выставляя на своём лице. Казалось, будто он крайне недоволен моими успехами.

— Хорошо, — бросил он, когда я погасил огонь. — Контур держишь. Дальше будем работать над скоростью переключения. Чем этот показатель быстрее, тем лучше. В какой-то момент ты можешь понять, что давление магией излишне, и эта скорость реакции предотвратит или минимизирует негативные последствия. В Разломе поймёшь, о чём я.

Я кивнул, натягивая футболку. Внутри всё пело не от его похвалы, естественно. Биркев не мог хвалить в принципе, это никогда не звучало как полноценное одобрение, скорее наоборот. Я радовался от того, что наконец понял, как это работает. Я могу пропускать ману через татуировки, минуя источник, напрямую. То есть для внешних сил, которые могли оценивать потенциал этого самого источника, я мог казаться пустым, бездаровым.

А ещё, внешние эмоции не проникали в меня. Вообще. Ни гнев, ни раздражение, ни та странная, липкая злость, которая накрывала меня на занятиях. Только моя собственная сила, чистая и контролируемая.

Я поднял глаза на Эдуарда Александровича. Он стоял с прямой спиной, руки сцеплены за спиной, и смотрел куда-то в сторону. Его лицо было напряжённым, и я вдруг подумал: он злится не на меня — на что-то своё. Может, на старость, на сына, на жизнь, которая идёт не так. Как я понял, он не хотел уезжать из Тулы, но у него будто не оставалось выбора. Потому и собирал эти слепки пространств. Может, он болеет? Потому уверен, что не сможет в будущем приехать хотя бы на недельку?

— Эдуард Александрович, — позвал я. — У вас всё в порядке?

Он дёрнулся, будто его разбудили.

— Всё хорошо, — отрезал. — Иди уже. Встретимся через две недели. Не считая академии. Ты понял.

Биркев злился, и пусть. У него это в принципе состояние души. У каждого свои проблемы. Моя же — быть сильнее, чем вчера. И сегодня я сделал большой шаг.

Он спешно накинул на себя пальто и уже было собрался уходить с полигона, как развернулся и вернулся назад. Меня это, разумеется, насторожило.

— Стужев, тот кристалл из библиотеки у тебя?

Я машинально коснулся внутреннего кармана пиджака. Да вот только был в майке, ещё даже не переоделся до конца. Так что пусто. Я не носил его с собой постоянно, и сейчас оставил в комнате.

— Дома, — ответил я. — Могу завтра занести в академию. Или встретиться где-нибудь…

— Не нужно, — он отмахнулся, и в этом жесте мне почудилось что-то странное. Поспешность? — Мне он пока не нужен.

Я замер в удивлении. Кристалл был его, ему нужна эта проекция библиотеки. Иначе ради чего всё это затевалось?

— Эдуард Александрович, — я поднялся на ноги, так как сидел, переобуваясь. — Я хотел попросить…

Он поднял бровь, и я вдруг понял, что не знаю, как объяснить. Не мог же я сказать: «Я нашёл в вашем кристалле книгу о школе Ворона, и мне нужно время, чтобы изучить её и найти следующую зацепку». Это звучало абсурдно. Вряд ли он знал, что в библиотеке найдётся что-то подобное, и выйдет, что я будто его уличил во лжи.

— Оставьте его у себя, — сказал Биркев, и в его голосе мне почудилась мягкость. — Мне он пока не нужен. А ты, я смотрю, нашёл ему применение.

Я не знал, что ответить. Что это за внезапное улучшение его настроения?

— Я уезжаю только после окончания учебного года, — продолжил он, раздумывая. — Так что время есть. Пользуйся.

Он направился к выходу, и наконец ушёл, о чём сообщил щелчок замка.

Вскоре и я закончил со своими сборами и направился к лестнице. Я уже снимали другое помещение. Такое же большое и защищённое, но уже на втором этаже комплекса. Возможно, прежде Биркев боялся, что я могу подорваться. Либо из вредности выбрал тот бункер, что я больше потратился.

Наконец, я вышел на улицу. Снега уже не было несколько дней, а скоро вообще начнётся весна. Внутри было странное, непривычное тепло, смешанное с грустью. Кристалл остаётся у меня ещё на несколько месяцев. Я могу изучать библиотеку, искать книги, которые не так просто найти, которых может не быть в каталоге. Это банально удобнее, я мог будто летать в любых плоскостях и изучать корешок каждой книги.

Конечно, было бы замечательно, чтобы можно было взять каждую книгу и перечитать, но это уже запросы за гранью наглости. Я не мог даже пощупать или ощутить шероховатости. Внутрь проекции проникало лишь сознание, не было рук и ног, ничего.

Биркев улыбнулся, когда я попросил оставить камень, или мне показалось? В полумраке тренировочного зала трудно было разобрать. Но мне показалось, что он был доволен. Почему? Прошло столько времени, а я до сих пор не понимал этого старика, хотя отношения у нас вроде как тёплые.

* * *

Вечерняя пробежка была моим временем, когда можно выключить голову, забыть об Ольге, о дуэлях, о семье. Дорожка вдоль академического парка была пуста, фонари отбрасывали длинные тени на снег, и я уже почти вошёл в привычный ритм, когда услышал сначала шаги, а затем сбоку тяжёлое, сбивчивое дыхание.

— Стужев! — окликнули меня, и я сбавил шаг, оборачиваясь.

Маргарита Светлицкая. Та самая, что всегда сидела рядом с Ольгой, она из её лучших подруг. Она бежала за мной, и было видно, что этот вид активности не для неё. Лицо раскраснелось, дыхание сбивалось, но она упрямо двигалась вперёд, не сбавляя темпа.

— Ты что-то хотела? — я остановился, давая ей возможность перевести дух, сам занялся разминкой.

Она поравнялась со мной, вытерла лоб тыльной стороной ладони.

— Хотела… поговорить… — выдохнула она.

Я огляделся. Парк был пуст, лишь где-то вдалеке маячила фигура запоздалого студента. Странное место для разговора она выбрала, как и время.

— Слушаю, — я двинулся дальше, и она пристроилась рядом.

Мы побежали. Медленно, чтобы она могла говорить.

— Ты сильный, Стужев, — начала она, и в её голосе мне почудилось не лесть, скорее… робость, что ли. Что очень странно. — Я видела твои бои. С Хомутовым, с Гореловым, с другими. Ты сильнее многих третьекурсников.

Я промолчал. Ждал, когда она перейдёт к делу.

— Я хочу попросить… — она запнулась, и я услышал, как тяжело ей даются слова. — Несколько тренировок. Личных. Я понимаю, ты занят, но…

— Это Ольга тебя послала? — перебил я, и мой голос прозвучал жёстче, чем хотелось.

Она резко остановилась. Я тоже замер, обернулся, так как ощутил вспышку гнева. Не сильную, но всё же. В свете фонаря её лицо было бледным, а в глазах горела обида.

— Нет! — выпалила она, и в этом «нет» было столько злости, что я невольно усмехнулся. — Я не хочу, чтобы Ольга знала. Вообще. Ты ведь не скажешь ей? Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало так, будто она боялась. Не меня — того, что я расскажу её госпоже. Странно, что за игру она затеяла? Светлицкая всегда была тенью Ривертонской, и вдруг она просит сохранить тайну от той, кому служит.

— Ладно, не скажу, — ответил я, пожав плечами, со скучающим видом.

Девушка выдохнула с таким облегчением, будто я снял с неё тяжёлую ношу. И что это у нас намечается, интересно? Что ей нужно на самом деле? Странная манипуляция Ольги? Личная игра Маргариты?

— Я буду платить, — добавила она поспешно. — Сколько скажешь.

Я смотрел на неё в недоумении. Платить, мне? Казалось, очевидно, что деньгами меня не приманить. Хотя, с другой стороны, я сбивал крупные суммы на дуэлях. О том, сколько у меня карманных средств, не считал только ленивый.

— Я подумаю, — сказал я и двинулся дальше.

Она догнала меня через несколько шагов, и мы побежали молча. Я чувствовал её присутствие рядом, тяжёлое дыхание, попытки не отставать. И не знал, что думать. Может, ловушка. Может, проверка. А может… может, она и правда хотела научиться чему-то. Но это вряд ли, иначе не запустила бы себя до такой степени. Она выглядело очень забавно. Человек, который никогда не бегал, изображает из себя бегуна.

Мы пробежали ещё круг молча. Кажется, ей было неловко, меня это веселило. Я сбавлял темп, чтобы она могла держаться, но она всё равно выдыхалась. Её шаги становились тяжелее, дыхание — громче, и я уже хотел предложить остановиться, когда она сама упала на ближайшую лавку.

— Всё, — выдохнула она, опираясь руками на колени. — Я… не могу больше.

Я остановился и посмотрел на неё. Она приняла более вычурную позу и улыбнулась. В её жестах было что-то нарочитое, будто она хотела показать себя с лучшей стороны. Да ну, быть не может…

— Ты правда подумаешь? — спросила она, и в её голосе снова появилась та робость, которую я заметил в начале.

— Подумаю, — повторил я.

Она улыбнулась. Робко, неуверенно, и я вдруг понял, что никогда не видел её такой. Без маски стервы, подражательства Ольги. Сейчас она изображала из себя простую девушку, которая просит о помощи и попутно пытается кокетничать. За этим явно что-то было, но сразу раскрывать карты она явно не собиралась.

— Тогда… до завтра? — она поднялась и сделала шаг в мою сторону. Мне показалось, что она хочет коснуться моей руки, но в последний момент передумала.

— До завтра, — ответил я.

Она развернулась и почти побежала к общежитию, но это был уже не бег, а быстрый, сбивчивый шаг. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри растёт странное, непривычное чувство. Любопытство — что это вообще сейчас такое было? Ну, хоть настроение мне подняла.