Библиотека академии встретила нас тишиной, нарушаемой редкими вздохами и шелестом переворачиваемых страниц.

Первый читальный предназначался для абитуриентов. Их здесь было очень мало. Даже не все они смогут в итоге поступить в академию — всё же, обучение стоило не пять копеек. Но достаточно было подать предварительные документы на регистрацию и внести символическую плату, как любой старшеклассник мог получить статус абитуриента и абонемент на год. Литературы здесь крайне мало, основы основ, но кому-то и это хлеб.

Это помещение освещалось потолочными лампами, а за старшеклассниками следили два библиотекаря — чтобы никто ничего случайно не вынес. Сразу за их длинным столом находилась зона для полноценных студентов. Сюда вход только по пропускам в виде студенческого. Казалось, это просто арка, но на деле не так. Если кто-то сунется, не приложив документ, сработает сигнализация.

А вот за этой небольшой аркой, отделяющей первую часть от второй, даже сам воздух казался другим. Более плотным, что ли, наполненным тайной. И свет уже не белый, ровный, а тёплый, янтарный, который лился с зелёных абажуров настольных ламп. Они стояли на длинных столах из тёмного дуба, тяжёлых, с резными ножками, и казалось, что эти столы помнят студентов, которые учились здесь ещё до моего отца. А может, и до деда. Очень атмосферно.

Я был вместе с Биркевым — старик попросил запечатлеть его в библиотеке. И я понимал его мотив, здесь и правда было красиво. Наверняка, у него было достаточно воспоминаний, связанных с эти местом. Ностальгия.

— Здесь, — Эдуард Александрович кивнул на один из столов, стоящий у окна, за которым уже сгущались сумерки. — Посиди пока, я подготовлюсь.

Он отошёл к стеллажам, которые начинались сразу за столами и уходили в полумрак, теряясь где-то в глубине. Я сел, оглядываясь. Сам бывал здесь не редким гостем по учёбе, но сейчас пришёл с совсем иной целью и мог посмотреть это место под иным углом.

Локация удивительная. Своеобразной красоты хватало: тёмное дерево, зелёные лампы, высокие своды, на которых едва угадывалась лепнина, затерявшаяся в сумерках. Но здесь и что-то ещё — покой, ощущение, что время течёт иначе. Будто можно расслабиться и погрузится в поток знаний, найти ответы на любые вопросы.

Интересно, была ли здесь информация о татуировках? Не общая ознакомительная, такую уже находил, а полноценная. Хоть бы что-то узнать, но, увы.

Справа от входа находился стеллаж, которого не было в первой части. Узкий, высокий, с ячейками, в которых угадывались карточки. Это магический каталог, память библиотеки. Достаточно мысленно сформулировать запрос, прикоснуться к этому предмету мебели, и нужная карточка выскользнет сама, подчиняясь воле и магии, вплетённой в это место. Я им пользовался не раз, но нужно задавать чёткие вопросы, понимать, что ищешь. А вот с этим у меня были проблемы. Всё, что мог сформулировать, посмотрел.

Биркев тем временем выбрал книгу. Толстый фолиант в тёмном переплёте, который он раскрыл на середине и замер, делая вид, что читает. Но я знал, что он ждёт меня. Кстати, я впервые видел его в очках, даже удивился немного.

Он посмотрел на меня, как бы намекая — пора.

Я сунул руку в карман и сжал кристалл. Закрыл глаза, сосредоточился — вдох, выдох. Биркев уже научил меня, как пользоваться им и создавать образ. Небольшой поток маны направился в ладонь, в кристалл. Я мысленно произнёс заклинание, короткое, на латыни, разумеется.

Кристалл дрогнул. Я почувствовал, как от него во внешний мир пошла волна — невидимая, неосязаемая, но ощутимая каждой клеткой. Она коснулась стола, лампы, книги в руках Биркева, его морщинистых пальцев, стеллажей, уходящих в полумрак, высоких сводов. А потом вернулась. И в следующий миг я увидел то, что запечатлел, — объёмное, живое, застывшее на секунду, чтобы остаться навсегда. Биркев, склонившийся над книгой, впервые с нормальным нейтральным лицом. Стеллажи, уходящие в глубину. Тишина, которая была здесь всегда.

А в следующий миг зазвенела сирена.

Звук был резким, пронзительным, чужим для этого места, где даже шаги старались сделать тише. Я вздрогнул, Биркев поднял голову, и на его лице мелькнуло удивление.

— Что это? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Сигнализация, — он подошёл ко мне и отложил книгу на стол, снял очки. — Не ожидал.

Из первой части библиотеки, гулко стуча каблуками, вбежала библиотекарша. Её взгляд был испуганным.

— Всем выйти! Немедленно! — голос её звенел от паники, и я заметил, как она смотрит на стеллаж с карточками, на лампы, на нас. — Срочно!

Студенты, которые сидели за дальними столами, зашевелились, засобирались, никто не понимал, что происходит. Тишина была нарушена, шум ощущался словно святотатством. Кто-то возмущённо зашептал, кто-то торопливо закидывал книги в сумки. Я так же встал и направился к выходу, но притормозил, обернувшись. Биркев двигался не спеша, на лице его читалось то самое неудовлетворение, к которому я давно привык. Раздражение так и струилось в меня, превращаясь в энергию.

Мы вышли в фойе здания вместе с другими. Библиотекарша осталась внутри, и я слышал, как она кого-то вызывала по внутренней связи, как её голос отражался от высоких сводов, теряясь в них.

— Прости, — сказал Биркев, качая головой, когда мы отошли подальше. — Я не думал, что в библиотеке есть сигнализация от подобных магических манипуляций. Это мой прокол.

Я удивлённо смотрел на него. В фойе горел яркий, белый свет, и морщины на его лице казались глубже, чем в полумраке читального зала.

— Вы не знали? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не знал, — он покачал головой, и в его голосе мне почудилось сожаление. — Старая академия, Алексей. Здесь столько слоёв защиты, что иногда забываешь, где какая. Но ничего страшного, я поговорю с ректором. Ситуацию уладим.

Он говорил уверенно, и я хотел ему верить. Но внутри оставался осадок — липкий, неприятный. Биркев, который знал о магии всё, который учил меня чувствовать контуры, которые были скрыты от обычного взгляда, — он не знал о сигнализации? Или знал, но не сказал? Настолько хотел этот снимок? Но почему заранее не побеспокоился о подобном?

Что ж, и на старуху бывает проруха, видимо. Ну, на старика в нашем случае.

— Пойду успокою всех, — сказал он, кивнул и направился обратно к библиотеке, туда, где всё ещё маячила фигура библиотекарши.

Я сунул руку в карман, нащупал гладкую поверхность кристалла. Этот артефакт остался у меня, наверное, потом заберёт. А то эта суматоха внезапная выбила его из колеи, видимо. Да и меня тоже, на самом деле.

Развернувшись, направился на выход из корпуса библиотеки. Всё же, у самого полно дел, нечего тут торчать, и без меня разберутся.

* * *

Тренировочный зал был наполнен эхом от металлического лязга. Вася и Тарас рубились на болванках в дальнем углу, и я видел, что простолюдин неплохо держит клинок. Не чета аристократам, но сказывалась школа родителей — военных магов, которые с лёгкости нахдили репетиторов и помогали сами.

Тарас давно просился на совместные тренировки, и я наконец согласился. Не потому, что он был талантлив или мы являлись хорошими приятелями. Он помогал мне по мелочи, конечно, когда был старостой в прошлом семестре, и я помнил добро. Но причина в том, что Вася за него попросил.

Они сдружились в последние месяцы, хоть и учились на разных факультетах. Вдвоём они ходили в местную библиотеку, спорили о тактике, обсуждали бои. Мне было приятно видеть, что у друга появился кто-то, кроме меня. Всё же, я сам был часто занят, мне не до наработки связей. А вот Льдистов с этим прекрасно справлялся.

Мария стояла напротив, сжимая учебный меч, и её лицо было сосредоточенным. Она пришла в простой тренировочной форме, волосы собрала в высокий хвост, да и в целом выглядела вполне собрано.

— Готова? — спросил я, поднимая клинок.

— Начинай уже, — буркнула она, и я усмехнулся.

Мы сошлись. Её техника была неплохой — сложно было не узнать работу Холодова. Но чувствовалось, что практики мало. Движения заученные, правильные, но скованные, медленные. Она будто боялась ошибиться, и это мешало. Большие проблемы со скоростью принятия решений во время боя, чуть вне заученных паттернов, как она сбивалась.

А ведь когда-то я с ней фехтовал, и она казалась лучше меня! Спасала только моя скорость, которую сейчас я не использовал. Сколько воды с тех пор утекло!

— Расслабь плечи, — сказал я, парируя её выпад. — Ты не на экзамене.

Она дёрнулась, попыталась уколоть с другой стороны, но я ушёл в сторону. Злилась, между тем, она всё так же исправно, одаривая меня энергией. Которую я, естественно, фильтровал в меньших количествах, чтобы не получить передоз.

Но даже со своей злостью она была на удивление послушна.

— Медленно. И локоть выше.

— Сама знаю, — огрызнулась она, но локоть поправила.

Я не давил, не бил в полную силу. Моя задача была не победить, а показать, над чем работать.

— Стойка, — я сделал шаг вперёд, заставил её отступить. — Вес на переднюю ногу. Ты падаешь назад.

— Я не падаю, — она выровнялась, и её клинок встретил мой с глухим звоном.

— Падаешь. Смотри.

Я показал медленно, как нужно переносить вес, как держать корпус. Она повторила, и вышло лучше.

— Так?

— Лучше. Ещё раз.

Мы кружили по залу, и я видел, как она привыкает. Движения становились свободнее, уколы — увереннее. Она не была бойцом, и, наверное, никогда не станет, но техника… техника могла быть хорошей. Достаточной, чтобы защитить себя.

— Ты слишком много думаешь, — сказал я, когда она замешкалась после моей ложной атаки. — В бою некогда размышлять. Тело должно помнить.

— Легко тебе говорить, — она вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Ты тренируешься каждый день по несколько часов. А у меня…

— У тебя есть время, — перебил я. — Ты просто не хочешь его находить.

Очередная вспышка гнева, но высказывать мысли напрямую она не спешила.

— Ты всегда был таким, — сказала она с раздражением, запыхавшаяся. — Говоришь то, что другим неприятно слышать. А потом удивляешься, почему тебя никто не любит.

— Подобная «любовь», — усмехнулся я, — мне и даром не нужна. Давай, ещё один подход.

Она хотела возразить, но сжала губы и подняла меч. Я видел, как она старается, сдерживает гнев, концентрируется. Как перебарывает себя и свои порывы — и мне было приятно. Не потому, что я её злил — потому что она не уходила. Раньше она бы бросила клинок и выбежала из зала. А теперь хоть и дышала тяжело, но продолжала занятие.

— Хорошо, — сказал я, опуская меч. — На сегодня достаточно.

— Я могу ещё, — ответила она с вызовом, но я покачал головой.

— Достаточно, — повторил я. — Ты устала, завтра повторим.

Она хотела спорить, но потом кивнула. Опустила меч, поправила хвост, и в её глазах я увидел облегчение. И, возможно, благодарность, если не померещилось.

— Спасибо, — сказала она тихо, почти неслышно.

— Не за что, — ответил я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты неплохо держишься. Ещё немного — и сможешь победить большинство парней на курсе.

— Я и так могу, — огрызнулась она, но в голосе уже не было злости.

— Конечно, — я улыбнулся, и она не выдержала, улыбнулась в ответ и несильно ударила меня ладонью.

— Ну тебя.

В дальнем углу Вася и Тарас закончили свой спарринг. Льдистов хлопнул простолюдина по плечу, что-то сказал, и тот кивнул, серьёзно и сосредоточенно.

— Ты хорошо дерёшься, — сказал Тарас, подходя ко мне. — Спасибо, что разрешил потренироваться.

— Не за что, — ответил я. — Ты быстро учишься. Родители хорошо подготовили.

— Они старались, — он улыбнулся, а потом стал более сосредоточен, внимательно смотря на меня. — Если будет время, я бы ещё…

— Приходи, — перебил я. — Но предупреждай заранее.

Он кивнул, взял свою сумку и подошёл к выходу, где его уже ждал Вася. Мы местные раздевалки и душевые не посещали, так что Льдистов по заранее обговорённому вопросу направился в нашу комнату занимать санузел. Потому мне спешить было некуда и остался с сестрой, так как хотел переговорить с ней. Всё же, она сильно изменилась, стала более молчаливой и нейтральной ко мне, будто вообще отгородилась от семьи. Ещё и эта внезапная просьба с тренировкой сверху.

Я помог Марии убрать оборудование — не было специального работника, который бы этим занимался. Так же не хотелось привлекать внимание администрации — если кто-то что-то ломал или бросал в беспорядке, то за это снижали оценку по физкультуре — по одному из предметов. Потому обычно за другими могли убирать простолюдины по договорённости, либо ещё по какой-то причине. По крайней мере, в залах всегда было всё готово к тренировке.

Кажется, сестру напрягло то, что я не ушёл сразу вместе с парнями а остался с ней. Она поглядывала на меня, а в движениях чувствовалась скованность.

— Завтра в это же время? — спросила она, накинув на плечо сумку.

— По крайней мере, пока что — да, — я повёл плечами неопределённо, задумавшись.

Мы вышли из спорткомплекса в сумерки. Снег уже не падал несколько дней и утрамбовался. Казалось, его стало меньше. Воздух был морозным и колючим, фонари уже зажглись, отбрасывая на дорожки длинные белые пятна. Васю и Тараса уже не было видно. Стояла такая тишина, что складывалось ощущение, будто академический парк вымер.

Мария шла рядом, чуть сзади, и я ощущал её напряжённое присутствие. Чувствительность контура вывел на максимум — и появилось это. Интересно, что? Но раз ощущал, оно имело какое-то отношение к гневу. А ещё мне казалось, что она хочет что-то сказать.

— Спасибо, — прозвучало тихо, почти неслышно.

— За что? — я не повернул головы.

— За тренировку. За то, что нашёл время.

Я пожал плечами.

— Это естественно. Мы же семья.

Она не ответила. Я покосился на неё и увидел, как её лицо слегка порозовело — то ли от мороза, то ли от смущения. Она не привыкла к таким словам, я знал это. В доме Стужевых не говорили о чувствах. Отец — холодный, отстранённый, занятый делами. Мачеха… Да, в отношении меня она лицемерная и чужая женщина, но даже с собственной дочерью ощущалось что-то искусственное, натянутое.

В нашей семье в принципе не было чего-то светлого, теплого. Мария росла в атмосфере, где поддержка была не поддержкой, а расчётом, где любое доброе слово требовало отдачи. И теперь, когда я просто сказал «мы же семья», она не знала, как на это реагировать. Потому что при упоминании слова «род» подразумевался труд, отдача ради эфемерного блага, по факту — родительского.

Но сейчас я противоречил этому факту, по сути помогая ей безвозмездно. Действительно ради общей, и в то же время личной цели. Стать сильнее ради себя, ради близких. А не пожертвовать чем-то ради кого-то, не чувствуя ничего взамен.

— Ты, наверное, не привыкла к нормальным отношениям, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, без издёвки. — Родители давят, поддержки нет. Это непривычно.

Она промолчала, но я видел, как дёрнулся её подбородок, и продолжил:

— Это не мой путь. Знай, ты всегда можешь обратиться ко мне в сложной ситуации. Что бы не случилось, я как минимум выслушаю тебя и поддержу.

Она сбавила шаг и начала отставать, поэтому я остановился, дожидаясь её. Мария поправляла шапку, как мне казалось, чтобы спрятать на время лицо и не выдать эмоций. Потому не стал заострять на ней внимание и отвернулся. А когда мы снова поравнялись, пошёл вперёд.

— Зачем ты хочешь стать сильной? — спросил я, решив сменить тему. — Неужели в Разлом собралась? — я усмехнулся, полушутя.

Она замерла. Буквально остановилась посреди дорожки, и я тоже замер, обернувшись. Её лицо в свете фонаря было бледным, глаза — большими, испуганными. Я ждал, что она рассмеётся, скажет, что это глупость, что она не настолько безумна.

— Да, — сказала она. Тихо, но твёрдо. — Этим летом. Хочу в Разлом. На практику. У меня ещё есть такая возможность. А потом…

Она не договорила, но я понял, что она хотела донести, и не нашёлся, что ответить. Стоял, смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Мария — в Разломе? Она ведь не представляет даже, что это такое!

Конечно, меня там тоже не было, но Холодов с Плетнёвым успели напугать, как и Яровой своими безумными тренировками. С другой стороны, практика на то и нужна, чтобы оценить свои силы — как физические, так и моральные. И всё же, это очень странно.

— Но ты же раньше отказывалась, — тихо сказал я и понял, что не смог скрыть удивления. — Почему?

Она опустила глаза. В её позе была нерешимость, на лицо промелькнуло отчаяние, и внезапно до меня дошло. Понял, кто за этим стоит.

— Мать отговорила, — сказал я, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

Она сжала губы так, что они побелели, и кивнула, всё так же не смотря на меня.

Я знал правила. Работа в Разломе была обязательной для простолюдинов — они учились за счёт государства, и долг требовал отработки. Аристократы и дворяне решали сами. Формально закон обязывал всех, кто достиг ранга неофита первой звезды, пройти практику. Но на деле для таких, как Мария, всегда находились лазейки — справки, отсрочки, «семейные обстоятельства». Глава рода мог отмазать её одним звонком. Разумеется, наш отец не стал бы так поступать, если бы ему не сказала так сама Мария, или её мать. Насколько я знал Платона Борисовича, он считал женщин полноценными бойцами, если те сами желали служить. Ставил их выше простолюдин, даже мужчин, потому что дар — это сила. Как ни крути, маги ценились за магическую силу, а та зависела от родового дара, а не пола как такового.

Я хотел спросить зачем, хотел сказать, что это опасно, что она не готова, что Разлом — не место для тех, кто не готов выжимать из себя всё возможное. Но я видел её лицо — закрытое, напряжённое — и понимал: сейчас она не скажет. Не здесь, не после тренировки, когда мышцы ноют, а голова занята другим. Это бы прозвучало как непрошенное назидание.

— Ладно, — сказал я, разворачиваясь и продолжая путь. — Поговорим потом.

Она догнала меня через несколько шагов, и мы пошли молча.

Я думал о Марии, как она изменилась за последние месяцы. Прежний Алексей считал её просто дурой, но как я выяснил уже, она мечтала стать главой рода, так как имела чистый и сильный дар стужи. Всегда считала себя более достойной как старший ребёнок, особенно после того, как у брата прорезался совсем нехарактерная стихия.

Как всё это сочеталось с её активной позицией стать графиней Хомутовой — вопрос открытый, всё же каша в голове явно имелась. Но сейчас она порвала с Виктором, с матерью у неё разлад на этой почве, так ещё и в Разлом потянуло. Вкусить крови и пороха, так сказать. Ну что ж, удачи, меня это не особо касалось. На обычной практике вряд ли её кто-то в пекло потащит, не о чем переживать.

Да уж, как там Катя, сестрёнка моя… такая услужливая и податливая, полная противоположность Марии. И я ведь ничего этого не ценил…