Я заварил чай с бергамотом и поставил на стол булочки с яйцом, которые сегодня утром испекла Ульяна. Специально для Марии купил печенье с шоколадной крошкой.

Вася поднялся ей навстречу, едва моя сестра переступила порог. Кивнул, поздоровался — и тут же исчез за дверью, тактично не желая греть уши в нашем семейном разговоре.

Мария выглядела напряжённой. Слишком прямой была спина, дерганным каждый жест. А я понятия не имел, что ей от меня понадобилось, и от этого изнывал от любопытства. Настроение было хорошим, но я решил в этот раз не злить её.

Наконец, мы остались вдвоём. Мария села напротив, взяла чашку, отломила кусочек печенья, даже не взглянув на булочки. Я знал, что она их не любит — слишком плотные и сытные, не для баронессы, привыкшей к лёгким завтракам. Но зато любящей тортики и шоколад.

— Хороший чай, — сказала Мария.

Её поведение заставило меня слегка улыбнуться. Попытки оттянуть разговор, инициатором которого она самая и являлась — это умилительно.

— Как всегда, — ответил я, откидываясь на спинку стула.

Она молчала, вертела в пальцах печенье, бросала на меня короткие, быстрые взгляды. Её нерешительность выглядела почти забавно, и я решил не торопить события. Для поддержания разговора принялся нахваливать пирожки с яйцом — авось, подстегнёт её ускориться.

— Алексей, — начала она наконец, и голос её звучал непривычно мягко, почти просяще. — Я хотела… я пришла поддержать тебя.

Я поднял бровь. Это было что-то новенькое.

— Ты не один, — продолжила она, и в её облике проступило то, чего я раньше не замечал. Беспокойство? Нежность? Какая неожиданность, меня это даже позабавило. — Я знаю, что в последнее время многое происходит. И я… я могу помочь. Если нужно.

Я молчал, давая ей выговориться. Потому что если открою сейчас рот, то не сдержусь и рассмеюсь. Как удобно кружкой прикрыть губы, чтобы не выдала случайная улыбка.

— Об Ольге ходят нехорошие слухи, — сказала она, и я внутренне усмехнулся, ведь часть этих слухов появилась моими стараниями. — Я раньше не волновалась за тебя. Ты всегда знал, чего хочешь. Ты всегда был… целеустремлённым. Но сейчас ты бегаешь за ней, выполняешь её указания, сидишь за её столом. Тот же бой с Юрием Гореловым… — она запнулась, и я увидел, как её пальцы сжали чашку, до дрожи. — Он сильный боец, Алексей. Очень сильный. Ты победил, да, но это всё равно было опасно. Получить такого человека во враги…

Несмотря на то, что её слова лишь отчасти соответствовали действительности, внутри разливалось странное тепло. Не от чая — от того, что она здесь и беспокоится. Она была так трогательно неуклюжа в своей заботе, что я отставил чашку и положил подбородок на ладонь, облокотившись о стол.

— Ты чего улыбаешься? — нахмурилась она, заметив.

— Просто так. Продолжай, пожалуйста.

— Я серьёзно! — она поставила кружку на стол, и в её голосе появилась привычная резкость, которую я хорошо знал. — Ты не такой, Алексей. Ты всегда делал только то, что считал нужным. А теперь… эта Ольга, её поручения, эти дуэли… я не понимаю. Как ты мог докатиться до жизни такой? Не ты ли твердил мне, что нужно жить для себя? А сам… сам…

Я вздохнул и опять откинулся на спинку стула.

— Это ради Ани, Мария. Ради Васи. Разве это не очевидно? У нас с Ольгой чёткие договорённости, и она их выполняет. А слухи — это просто слухи. Не более.

Она посмотрела на меня с сомнением:

— Но неужели нельзя было найти выход получше? Раньше ты умудрялся как-то всё закрутить так, чтобы выйти победителем. А сейчас… бегаешь за ней, как собачка. Тебе переиграли ведь, да? Я переживаю!

— Хм, занятно, — хмыкнул я. — То есть то, что это часть чего-то большего, ты не подумала?

Она уставилась на меня с непониманием: то ли насмехаясь над ней, то ли бахвалюсь на пустом месте.

— Ты говоришь, что с Юрием опасно портить отношения, — продолжил я, — но с чего решила, что я делал это? Он сам хотел этого боя, даже более того, просил не сдерживаться. Обид у нас нет, мы оба получили то, что хотели.

— Он просил, чтобы ты его победил? — не поверила Мария.

— Он просил, чтобы я показал ему, на что способен, — поправил я. — И я показал. Всё честно.

Я развёл руками, а сестра замолчала. В её глазах боролись облегчение и неловкость. Она пришла поддержать, а оказалось, что поддержка не нужна. Или нужна, но не такая. Она не привыкла быть старшей сестрой, которая заботится. Всегда было наоборот — я её злил, дразнил, выводил из себя. А теперь она сидела напротив, пыталась говорить о чувствах, и это так неловко, так неумело, что мне становилось почти жаль её.

— Ты всегда любил меня злить, — сказала она вдруг, и в её голосе прозвучала знакомая обида. — С детства. Я прихожу, переживаю, а ты сидишь и улыбаешься, как будто всё это глупости!

— Это не глупости, — ответил я, и она замолчала, не ожидая, что я соглашусь.

Я посмотрел на неё и поражался. Неужели это та самая Мария, которая почти два года назад ненавидела меня всеми фибрами души и норовила напакостить в любой подходящий момент? А сейчас сидит напротив, пьёт спокойно чай и беспокоится обо мне.

— Спасибо, — сказал я, и в моём голосе не было насмешки. — За то, что беспокоишься. Это… это естественно для сестры. Мы же близкие родственники. Я рад, что ты это понимаешь.

Она моргнула, и я увидел, как её лицо меняется. Неловкость не ушла, но к ней добавилась радость. Я не стал добавлять, что мать её действует ровно наоборот.

— Алексей, — она запнулась, и я заметил, как она мнёт в пальцах край скатерти. — Я хотела… я хочу… — она замолчала, и я видел, как трудно ей даются эти слова.

— Что? — спросил я мягко.

— Потренируйся со мной, — выпалила она и замерла, будто сама не веря, что сказала это.

Я моргнул, в комнате повисла тишина. Она сидела, не поднимая глаз, и я видел, как она ждёт, уже готовая к насмешкам с моей стороны. Того, что я скажу: «А не поздно ли?», «А где ты была раньше?».

Воспоминания нахлынули на меня. Как в Тамбове я заставлял её выходить на пробежку, но из этого ничего не вышло. Что кое-как удалось выпросить хотя бы смотреть на мои тренировки. Или потом, уже в академии, когда мы вроде как начали общаться группой — я, сестра, Вася и Ксения, но она упорно продолжала игнорировать все приглашения к нам в зал.

Потому что правда была в том, что она не хотела быть со мной рядом. Она продолжала меня ненавидеть будто по инерции, а по возвращению домой опять стала прежней собой. И что же изменилось?

— В Тамбове ты постоянно отказывалась, — сказал я. В моём голосе не было обиды, только констатация.

Меня окатило вспышкой её гнева. Она поднялась, отодвинув стул с таким скрежетом, что печенье подпрыгнуло на тарелке.

— Я так и знала, — бросила она, и в её голосе снова появилась самоуверенная гордость. — Знала, что ты не сможешь просто взять и сказать «да». Всегда надо напомнить, какая я была неправая, какая глупая. Прости, что побеспокоила.

Она развернулась к двери, готовая уйти, как маленькая обиженная девочка. Я видел, как её плечи напряжены, как она сжимает кулаки, готовая выбежать и не возвращаться. Но в то же время медлит, будто в ожидании, что я её остановлю.

— Мария, — окликнул я.

Она замерла, не оборачиваясь, но спина всё же немного выпрямилась, плечи расслабились.

— Я очень занятой человек, — сказал я тихо, спокойно, без издёвки. — Но ради сестры я найду место в своём графике. Я напишу тебе, когда буду свободен. Договоримся о времени, удобном для нас обоих.

Она обернулась. Её лицо было растерянным, смущённым, и в то же время благодарным, что я не оттолкнул её, хотя мог. Всё же, между нами было много нехорошего.

— Правда? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Правда, — я взял чашку, сделал глоток, давая ей время прийти в себя. — Я ведь сам давно звал тебя. Значит, изначально был готов ко всему этому. Дело оставалось только за тобой. Видимо, время наконец пришло.

Мария кивнула.

— Спасибо, — выдохнула она и выбежала, не дожидаясь ответа.

Дверь за ней закрылась, и я остался сидеть, глядя на остывающий чай, на надкушенное печенье, на булочки с яйцом, такие свежие и вкусные.

Я улыбнулся. Не потому, что было смешно, просто внутри вдруг стало легко. Сестра не так безнадёжна, как я уже было полагал. Она пришла поддержать, а ушла с просьбой о помощи. Забавно, как выворачиваются роли. А ведь хотела ещё поговорить ещё и о моём огне, истинный цвет которого я впервые показал публично.

Что ж, я помогу. И не потому, что она просила — я не из тех, кто делает одолжения по первому требованию, а потому, что это правильно. Потому что мы — семья, мы — один род. Мы должны поддерживать друг друга, а не ставить палки в колёса. Сколько сил я потратил на то, чтобы донести до неё этот простой факт? И вот — кажется, семя начало прорастать.

Я допил чай, убрал со стола. Пока руки делали привычное дело — переставляли чашки, смахивали крошки, — мысли уже ушли в сторону. Туда, где я начал запутывать свою сеть интриг, которая работала почти без моего участия. И это одновременно радовало и настораживало.

Олег ушёл из свиты Ольги не просто так, разумеется. Всё это произошло отчасти из-за меня. Я собирался найти слабое место группы Ольги, чтобы надавить и заставить их разойтись. Не сразу, постепенно. Но решение задачи пришло откуда я никак не ожидал.

Аля взялась за свои обязанности с похвальным рвением. Я ожидал увидеть просто связного — человека, который передаёт приказы и докладывает обстановку. Но она, словно танк, пёрла напролом, не боясь ничего. Упрямо заводила знакомства со всеми подряд, сначала дворянки, затем их сюзерены, баронессы. Похоже, у неё всё было в порядке с навыками общения, иначе я не мог объяснить тот результат, который получил в итоге. Я ожидал, что всё планирование ляжет на меня, но оказалось иначе. Аля стала не просто шестерёнкой в моей схеме, а полноценным агентом, причём инициативным в меру.

Баронесса Вознесенская Вероника внезапно превратилась в ядро девчачьей коалиции потока. Она и её подруги взялись за дело с той основательностью, которой я от них никак не ожидал. Они не просто согласились выдумывать невинные «наказания» для Ольги — они сами их проплачивали. Собственные деньги, собственное время. Казалось, вообще все девушки потока ненавидели Ривертонскую и им нужен был лишь шанс выплеснуть весь накопленный яд. А я дал им этот шанс. Всего лишь щёлкнул пальцами — и лавина покатилась сама.

Как итог, диверсии готовились без меня. Баронессы, которых я даже не брал в расчёт изначально, сами находили простолюдинок, готовых за небольшую плату пролить кофе на туфли Ольге, «случайно» испортить её конспекты перед важным экзаменом, пустить слух о том, что она якобы обсуждала кого-то из преподавателей, или, наоборот, договаривалась с ними о халявной оценке.

Я только дал толчок, остальное сделала собственная репутация популярной графини. Слишком много врагов. Тех, кто ждал момента, чтобы ударить. Я лишь показал им, что этот момент настал.

Конечно, с поиском исполнителей пока всё было туго. Не каждая простолюдинка решится осознанно облить компотом графиню, подстроив неловкое столкновение. Обычно подобными вещами занимались аристократки, чтобы травить простых студентов. Но банк пожертвований рос как на дрожжах. Постепенно предложенные суммы находили отклик среди студенток. Самое забавное: мне даже не надо было платить за всё это! Девушки сами скидывались, сами искали исполнительниц. Сами выдумывали изощрённые схемы, которые бы жертва манипуляций не заподозрила.

Кроме того, коалиция Вероники решила разбить свиту Ольги с другой стороны — через парней. Они с завидным усердием принялись подбирать им пары. Изучали, анализировали, искали самые подходящие партии — внезапный клуб свах на общественных началах. Я сначала отнёсся скептически: ну что за детский сад? Это точно не будет работать! Но Олег оказался первым, с кем эта стратегия завершилась успешно. Причём настолько хорошо, что теперь о его романе с той первокурсницей шептались по всей академии. Девушка из хорошей семьи, скромная, умная. Говорят, их рода уже поговаривали о помолвке, а затем и свадьбе после выпуска.

Я усмехнулся, вспомнив лицо Ольги. Она, конечно, сделала вид, что ей всё равно, но я видел, как дёрнулось её лицо, когда кто-то из свиты упомянул об этом за столом. Тот, кого она считала своим инструментом, своей собственностью, ускользнул у неё из-под носа. И главное — не она выгнала его с уже вошедшим в привычку унижением, а он сам ушёл, и она ничего не могла с этим сделать. Вот что её бесило по-настоящему, не потеря соратника — потеря контроля.

Так же мысль, которую я запустил в столовой, разрослась до слухов невероятных масштабов. Я тогда сказал всего одну фразу, правду — ту, которую все и так знали, но боялись произнести вслух. А дальше… дальше всё зажило своей жизнью. Студенты сами вспоминали, сравнивали, делали выводы. Каждая брошенная девушка, униженный поклонник, каждая история, которую когда-то замолчали, выплывала наружу. Обрастала подробностями и новыми именами.

Кто-то говорил, что она обещала выйти замуж за графа Орлова, а потом бросила его ради московского князька, с которым потом не срослось. Кто-то вспоминал, как она заставила барона Волынского продать унаследованные от матери земли, чтобы купить ей подарок, а потом высмеяла его перед всей академией. Была ли в этом правда? Не знаю, да это и не важно. Главное, что эта и подобные ей истории не утихали на переменах. Они жили своей жизнью, питали ненависть, разжигали злорадство. На Ольгу уже бросали не только опасливые и раболепные взгляды, но насмешливые, дерзкие, предвкушающе её крах.

План работал, пусть не идеально и не молниеносно. Ольга теряла влияние, её свита таяла, как весенний лёд, слухи подтачивали репутацию день за днём. А скоро и мелкие пакости сделают её жизнь по-настоящему неприятной.

И главное — я почти не участвовал. Только дал толчок, показал направление. А дальше всё закрутилось само. Женская солидарность, помноженная на личные обиды, оказалась страшным оружием. Баронессы, которые годами молчали, теперь сплетничали, строили планы, подбивали подруг на мелкие пакости. Никому не нужно было, чтобы Ольга исчезла. Вместо этого все желали, чтобы она перестала быть недосягаемой, чтобы её величие дало трещину. Чтобы все увидели: она такая же, как они, только злее. А потому — гораздо менее привлекательна.

А буквально на следующий день я стал свидетелем первой диверсии. Забрал первый поднос для Ольги, поставил ей на стол. Она как раз только вошла в столовую и направлялась к своему месту. Всё случилось, когда я только сел к Васе. Раздался звук разбившейся посуды.

Горячая коричневая лужа растеклась по полу. Несколько капель попали на безупречные туфли Ольги, ещё пара — на тонкие капроновые колготки. А один осколок, словно специально, чиркнул по ноге, оставляя тонкую белую полоску, которая тут же начала наливаться красным.

Колготки поползли.

Виновником инцидента была дворянка Светлана, вассальная Марине Золотниковой. Обе второкурсницы с моего потока, что меня удивило.

— Света, ты что натворила! — Марина всплеснула руками, изображая искренний ужас. — Прости, Ольга, моя подруга такая неуклюжая! Я же говорила тебе — смотри под ноги! — она легонько шлёпнула дворянку по плечу, та виновато опустила глаза.

Ольга стояла как изваяние. Никто, даже разбитая кружка у ног и царапина, не заставил бы её потерять лицо. Казалось, она вообще не была участником событий и только что материализовалась на этом месте.

— Я готова возместить ущерб, — Маргарита уже копалась в своей сумочке, выискивая кошелёк. — Сколько стоят такие колготки? Я заплачу, правда! Какая неприятность… Ну Света, ну ты даёшь…

Она причитала слишком громко, но я удивлялся, как искренне это выглядело, чистая случайность. Если бы не информация от Али, что подобное произойдёт сегодня и именно в это время в столовой, даже не подумал, что это подстроено. Половина столовой уже обернулась на это представление.

Ольга скользнула по ней холодным взглядом. Гордо вскинула подбородок, даже не посмотрев на испорченные колготки.

— Не нужно, — отчеканила она.

И развернувшись, зашагала прочь — с идеальной спиной, с чуть более быстрым, чем обычно, шагом. Села на своё место и впервые посмотрела на ногу. Маргарита уже протягивала ей лейкопластырь — он бы мог заклеить колготки и остановить расползание капрона.

И тут из самого дальнего угла, оттуда, где обычно сидели третьекурсницы, раздался смех. Короткий, звонкий, почти издевательский. Ольга резко обернулась, бросила быстрый взгляд в ту сторону — но компания девушек уже отвернулась к окну, делая вид, что обсуждает погоду.

Она сжала губы и отвернулась. Маргарита что-то ей рассказывала.

Я откинулся на спинку стула и позволил себе улыбнуться. Работница зала уже подметала осколки, Света и Марина сидели за столом и никто не смотрел на них с подозрением. Обычная случайность, неловкость, а не злой умысел.

Идеально.