Столовая привычно гудела. Я сидел за длинным столом, который сдвинули из простых, в компании прихвостней Ривертонской. Сама девушка сегодня запаздывала со своим появлением, как и её близкая подруга Светлицкая.

Поклонники, её верные псы, её… дураки. Ладно я, якобы из-за безвыходной ситуации подчинялся ей, а они же делали это добровольно. Сами пришли, либо повелись на манипуляции, мне сложно было сказать точно, ведь это случилось давно.

Парни третьекурсники, в основном водники с факультета Ольги, косились на меня с первого дня, но уже успели привыкнуть. Всё же, из полноценного конкурента я для них превратился в того, с кем можно договориться. Ольга сказала — сидеть с ними, значит, сижу. Никто не смел перечить.

Сегодня за столом кроме меня находились семь человек — костяк группы. Я ел свой суп с тефтелями из платного меню, делая вид, что не обращаю внимания на разговоры. Вокруг Ольги уже начались бурления с моей подачки, но пока ещё они ни во что полноценное не вылились.

— Слышали про Олега? — сказал один, светловолосый барон с вечно обиженным лицом, Пойморецкий Максим. — Нашёл себе девушку с первого курса, какую-то баронессу из захолустья.

— Променял Ольгу на это? — фыркнул Иван Рудов. Широкоплечий и туговатый парень, наверное единственный тут, кто точно пришёл ради внимания самой девушки, а не её рода. Голос его был низкий и довольно приятный, ему бы озвучивать книги или закадровым дублёром быть. — Да он просто не выдержал конкуренции. Понял, что ему ничего не светит, слабое звено.

— Ольга бы на него всё равно не посмотрела, — вставил третий, самый щуплый, с горящими глазами фанатика барон Юрий Скважинцев. Несмотря на кажущуюся инфантильность и глупость, он являлся довольно хитрым малым. Уже не раз замечал, как якобы случайно оброненная им фраза вбивала клин между другими участниками группы. — Она выше этого. Она ждёт достойного.

Я слушал их, и внутри поднималась волна тошноты от того, что они говорили о ней, как о недосягаемой богине, которая однажды спустится к ним с небес и осчастливит своей милостью. До чего же это отвратительно… Сборище куколдов, каждый из них уверен, что уж он точно станет «особенным», окажется умнее всех.

Жалкое зрелище.

И всё же, не такими дураками они являлись, хоть по большей части имели слабый характер. Даже среди аристо есть хищники и добыча. Каждый однажды получал рекомендацию или помощь, которой обязан Ривертонским. Не факт, что это заслуга именно Ольги, а не счастливое стечение обстоятельств, но факт есть факт. Все считали её любимой дочерью рода в окружении старших братьев, когда у меня имелась информация об излишней патриархальности их главы и отца девушки по совместительству. На деле её положение в семье не такое однозначное.

Я отложил ложку и не сдержался, хихикнув. Тихо, но достаточно, чтобы они услышали.

Разговоры стихли. Семь пар глаз уставились на меня. В их взглядах — злость, подозрение, презрение.

— Что смешного, Стужев? — спросил Пойморецкий, и его голос звенел от напряжения, готовый сорваться на фальцет. Так же меня достигла вспышка его гнева, разгоняя энергию по мышцам.

Я обвёл их взглядом, полным превосходства — всё же, я не хуже их умел играть в эти глупые игры.

— Смешно смотреть, как вы сидите здесь и лелеете надежды, которым никогда не суждено сбыться. Вы никогда не получите внимания Ольги, это очевидно, — я пожал плечами. — Не того уровня птицы вы, ваши рода вместе взятые не сравняются с Ривертонскими. А такими те привыкли помыкать, а не кидать подачки. Или вы думаете, она однажды вспомнит, сколько вы здесь просидели, и сделает вам подарок по старой памяти?

— Ах ты…

Рудов резко встал. Его лицо побагровело, он замахнулся, но ничего не сделал, так как на его руке повис тощий, успокаивая. Вместе с тем я заметил, как он заранее предвидя, пододвинул свою кружку с чаем чуть ближе ко мне и, вскакивая, задел стол. Та перевернулась и всё потекло в мою сторону. Как ожидаемо от мага воды.

Я не двинулся с места. Только чуть прикрыл глаза, позволяя мане выплеснуться наружу. Чай, который приблизился ко мне, зашипел и испарился белым паром. Поверхность стола не обуглилась, лишь осталось грязное пятно.

В столовой стало тихо — все замерли, наблюдая за очередным представлением. Аристо вне зависимости от пола падки на сплетни, никто ничего не пропустит. Собственно, этим я и собирался пользоваться. Простолюдины менее бурно реагировали на подобные вещи, либо тщательнее скрывали свой интерес.

Иван опустил руку, но кулак не разжал. Скважинцев сполз с него и уселся, выражая на лице обеспокоенность происходящим.

— А ты, Стужев? — прорычал Рудов, звучало это мощно с учётом его особенного голоса. — Что ТЫ тогда делаешь за этим столом? Если мы все такие… неудачники?

Я усмехнулся. Встал не торопясь, смахнул несуществующую пыль с рукавов пиджака, поправил воротник рубашки.

— Я здесь не по своей воле, — сказал я, ощущая, как мои слова разносятся по помещению в воцарившейся тишине. — И все это знают.

Они молчали, потому что всё прекрасно знали, об этом шепталась вся академия. Я выполнял глупые просьбы Ривертонской, показывая свою покорность, ведь на кону была жизнь девушки моего друга. Они не знали, что Льдистый не вассал моего отца на самом деле, а мой личный подчиненный, и клятву приносил мне. Но даже если бы им это было ведомо, всё равно не поняли, потому что дружба с низшим сословием неприемлема в их картине мира. Им могло казаться, что мой предлог надуман, а мотивы неясны, и на деле я влюблён в Ольгу, но это их проблемы. Мне плевать на то, что они думали.

— Я не понимаю, — я оглядел их ещё раз, и в моём голосе не было злости, только усталость и насмешка, — почему вы здесь по своей воле. Вы говорите о ней, как о недосягаемой красавице. Как о будущей жене, как о женщине, которая хотя бы раз переспит с кем-то из вас. Но разве не очевидно, что ничего этого не будет? Ваш потолок — поцелуй в щёку, который вы получите, если очень повезёт. А потом она забудет ваше имя, как уже случалось не раз с другими.

Я перевёл взгляд на пустое место, где всегда сидел Олег Реченский.

— Олег выбрал будущее — девушку, которая смотрит на него, а не на других, перебирая перспективы. Которая готова быть с ним, а не использовать его, как ступеньку, от которой можно оттолкнуться и забыть. Вы же… вы выбрали иллюзию. И будете сидеть здесь до выпуска, пока она не выйдет замуж за какого-нибудь графа из Москвы, а вы останетесь ни с чем.

Тишина стала абсолютной. Я чувствовал их злость, их унижение и стыд. Но мне не было их жать. Я озвучил то, что понимали если не все, то многие, но негласно договорились вслух не называть вещи своими именами. Я в это братство лизоблюдов вступать не собирался, и находился постольку поскольку.

Мне не нужно было замечать, как все смотрят за мою спину, потому что я уже ощущал этот поток ярости. Я медленно повернулся, улыбаясь. Ольга стояла за моей спиной, и на её лице не было привычной ухмылки. Только холодная, бешеная ярость.

— Ольга, ты что-то хотела от меня? В очередной раз, — сказал я как уставший родитель капризному ребёнку.

Она прожигала меня яростным взглядом, что могло показаться каламбуром. Водница готова сжечь спокойного как вода огневика.

— Чтобы ты заткнулся, Стужев.

Я склонил голову, разыгрывая покорность.

— Приказ принят, — сказал я, и в моём голосе прозвучала такая издевательская почтительность, что у неё дёрнулся глаз. — Я больше не буду говорить о тебе правду.

Её рука взметнулась для пощёчины. Но я, полный энергии и в режиме своего ускорения, легко перехватил её запястье в сантиметре от своего лица. Она дёрнулась, но я держал крепко. Потом медленно, с нарочитой театральностью, наклонился и поцеловал её пальцы. Холодные, сжатые в кулак, которые она старательно выдёргивала из моей хватки.

— Простите, госпожа, — сказал я, глядя ей в глаза.

Я отпустил её руку, отчего из-за инерции ей пришлось сделать пару шагов назад, так как до этого вырывалась. Пользуясь небольшой передышкой в виде всеобщей заторможенности от моей наглости, развернулся, подхватил поднос и направился к раздаче. Там находилось окно приёма грязной посуды. Я чуть ли не физически ощущал десятки взглядов на своей спине.

Самым ярким потоком энергии в меня била сама Ольга. Понимала ли она, что озвучив то, что уже давно думали другие, я мог запустить волну неподчинения? Или просто бесилась? На самом деле, не так важно.

Гораздо позже она явилась на мою тренировку с Васей. Внешне холодная, но внутренне злая. Пыталась давить, что за подобные выходки я могу очень сильно пожалеть.

— Если не хочешь, чтобы дражайшая Аня пострадала по твоей глупости, Стужев, думай головой прежде, чем что-то говорить вслух.

Она стояла напротив и тыкала мне в грудь своим пальцем с изящным маникюром. Я начал ощущать онемение — попытку воздействия на воду в моих тканях в этом месте, потому приложил небольшой щит под ветровкой и дискомфорт пропал.

Вася находился в сторонке — отошёл сразу, как она вошла в тренировочный зал, где кроме нас никого не было. Я видел краем глаза, как он напрягся и побледнел, стараясь не смотреть на нас.

Я же схватил девушку за палец, которым она в меня тыкала и сжал. Несильно, но достаточно для дискомфорта.

— Ты слышала выражение «уговор дороже денег»?

— Пусти меня, — прорычала она сквозь зубы, и я выполнил её просьбу.

— Если не хочешь, чтобы я показывал… свою «глупость» перед другими твоими собачонками, то огради их от моего тлетворного влияния. Ты мне сделала чёткое условие: назначать дуэли тем, кому скажешь, и делать то, что скажешь. Я назначаю дуэли, таскаю тебе чай с круассанами в столовке, кланяюсь, сижу с твоими деградантами… Да много чего ещё. Может, ты уже наконец сделаешь выводы и перестанешь пытаться гнуть меня там, где это излишне и выходит тебе боком? Я и так в твоём подчинении на оговорённых условиях, не перегибай палку, пожалуйста. А если ты по собственной мнительности надумаешь надавить на Аню… Ты когда-нибудь видела зверя, загнанного в угол? Ты действительно хочешь узнать, на что я способен? Чем готов пожертвовать ради мести за ущемлённое эго?

Я вёл свой монолог, выделяя каждое слово интонацией, чтобы она понимала, что я предельно серьёзен, а не на публику вещаю, красуясь. Тем временем на её лице появлялось понимание происходящего, гнев отступал на второй план, а желание иметь сильную марионетку выдвигалось вперёд. Потому что я был «ценным кадром», как ни крути. Кто бы ещё посмел бросить вызов Гореловому, входящему в десятку лучших студентов потока? Даже я сам не был уверен в победе. Но мы оба знали, что я не буду красоваться, а выложусь до конца. И так будет абсолютно с каждым, на кого укажет её палец, а это многого стоило.

— Сиди со своим другом бастардом, если тебе это так хочется.

Она словно выплюнула эту фразу, пытаясь оскорбить меня, выразить пренебрежение. Но мне ведь именно это и было нужно, а каким методом — дело десятое. Теперь моя связь со Сферой станет менее очевидна, будет меньше бросаться в глаза. Да и слушать весь тот бред, что обсуждал её круг, было, мягко говоря, утомительно. Действительно ярмарка тщеславия, пустая и омерзительная. Каждый раз хотелось помыться после общения с этими выскочками.

* * *

Интерлюдия

Панорамное окно комнаты дуэлянтов было холодным на ощупь. Мария прижалась к нему лбом, не чувствуя ни сквозняка, ни стекла — только тяжесть в груди, которая сжималась с каждым новым ударом клинков внизу на арене.

Песок под ногами бойцов разлетался, словно пыль. Алексей и Юрий Горелов кружили друг вокруг друга, словно тени на невообразимых скоростях, недоступных обычному человеку. И всё же Мария видела каждое движение брата — то, как он уходит влево, как подставляет клинок под удар, как его плечи напрягаются перед рывком.

Прежде она считала себя хорошим бойцом, вторым на потоке как раз после Горелова. На чём основывалась её уверенность? В первую очередь на фехтовании, потом на оценках. Всё же, она училась с этим парнем на первом курсе, когда ещё не было разделения на стихии.

А что сейчас? Ещё в прошлом году брат показал ей её слабость. Младший, слабый, никчёмный. Буквально за год он стал совершенно другим человеком, а что она? Всё ещё топталась на одном месте, на самом деле. Сколько у неё было дуэлей? Парни не хотели биться с ней, девушки — тем более. Даже сильные простолюдинки не хотели. Так как ей развивать свои способности, спрашивается? Обычных уроков недостаточно, там слишком много ограничений. И пока Алексей уверенно шёл вперёд, она, по сути, стагнировала.

И вот сейчас её брат с тем, кого она считала единственным выше себя когда-то. Сейчас она бы не смогла с уверенностью сказать, кто из всего их третьего курса самый сильный. Потому что они крайне редко сражались на уроках между факультетами, да ещё чтобы и с магией. Но только на арене можно было узнать истину, а это случалось ещё реже.

Юрий был сильным, она знала, потому что об этом шептались все. Внутренние неофициальные рейтинги существовали всегда. Насколько они соответствовали истине — вопрос другой.

Алексей точно не был слабаком, и всё же она волновалась за него. После всего того, что она испытала, как ощутила его реальную поддержку. Когда наконец-то что-то внешнее совпало с её внутренним мироощущением. Что Виктор её не достоин, например. Что он не тот парень, за которого бы стоило бороться.

— Брось, — раздался голос Васи, и Мария вздрогнула, забыв, что он стоит рядом.

Льдистов скрестил руки на груди и смотрел на арену с той уверенностью, которую она не могла понять. Она давно ощущала, что между её братом и этим бастардом что-то большее, чем просто вассальная клятва. Что-то, как между Холодовым и её отцом.

— Он победит. Всегда побеждает.

— Ты не можешь знать, — ответила она резче, чем хотела.

— Могу, — Вася усмехнулся.

В его усмешке не было бравады, только спокойная уверенность. Будто он знает то, что ей неведомо. И это раздражало, ведь это она член семьи, она знает Алексея дольше. А тут какой-то дворянин… в чём-то её лучше.

Внизу Юрий ускорился. Его клинок вспыхнул оранжевым, и чёрный дым потянулся за ним, как шлейф. Даровая особенность пламени — очень много гари, которая могла сама выступать как та же завеса. Он бил сериями — короткими, мощными, заставляя Алексея отступать. Огненные плети взметнулись из его свободной руки, хлестнули по песку, оставляя чёрные борозды. Мария затаила дыхание.

Алексей ушёл в сторону. Пламя обожгло его плечо — ветровка оплавилась, но он даже не поморщился, только сократил дистанцию, заставил Юрия отбиваться мечом. Их клинки встретились, и искры разлетелись в разные стороны, такие же оранжевые, как дар Горелова.

— Присмотрись, он устаёт, — тихо сказал Вася.

Мария прислушалась к совету. Юрий дышал тяжелее, его удары стали короче, он чаще использовал магию, чтобы прикрыть провалы в защите. Фаерболы летели один за другим, но Алексей гасил их точными, выверенными движениями, не тратя лишней силы. Его собственное пламя было бледно-жёлтым, почти прозрачным, и оно не оставляло копоти, не дымило, только ослепительно вспыхивало в момент касания.

— Хватит, — голос Юрия разнёсся по арене, и Мария увидела, как он отступает на шаг, опуская клинок. — Устал с тобой возиться.

Он вонзил меч в песок с силой, по самую рукоять. Его лицо было бледным, но в глазах горели уверенность и азарт. В следующее мгновение пространство вокруг Алексея полыхнуло.

Пламя взметнулось стеной, оранжевой, непроглядной, и сомкнулось над ним куполом. Копоть затянула внутреннее пространство, потянулось струйкой вверх. Мария потеряла брата из виду и её сердце рухнуло куда-то вниз.

— Что он делает? — выдохнула она, не понимая, как можно накрыть соперника огнём и оставить его там, одного, без возможности выйти.

— Этот приём, — голос Васи стал напряжённым, хотя он и старался сохранить спокойствие. — Смотри, его ограничитель потемнел. Сейчас остановят.

Толстые браслеты, которые находились у обоих дуэлянтов, у Горелова и правда изменили цвет. Сигнал прозвучал резко, пронзительно. Мария видела, как к Юрию бегут двое страхующих преподавателей, как они кричат что-то, жестикулируют, но Горелов уже убирал пламя. Оранжевая стена опала, копоть рассеивалась, и под ней…

Мария не поверила своим глазам. Под слоем оранжевого горело другое пламя. Белое, плотное, почти материальное, оно сжималось вокруг Алексея тесным коконом, не пропуская ни жара, ни дыма. Мария никогда не видела такого огня у брата.

Преподаватели замерли. Юрий, который уже опустился на колени, истощённый до предела, поднял голову и смотрел на белый купол с выражением шока и не понимая. И страха, что его ставка не сработала.

Купол исчез так же внезапно — пламя взметнулось вверх и пропало. На арене остался стоять Алексей — целый, невредимый, с мечом в опущенной руке. На его лице застыла знакомая улыбка удовлетворения.

Судья объявил его победу, а Юрий даже не поднялся. Он стоял на коленях, опираясь руками о песок, и его плечи вздрагивали от тяжёлого дыхания. Мария видела, как к нему подбежали медики, как помогли встать, увели с арены. Алексей остался один посреди песка, покрытого бороздами, местами облавлавленного, покрытого чёрной гарью, и его белое пламя уже не горело, но она всё ещё видела его перед глазами.

— Я же говорил, — голос Васи прозвучал гордо. — Он победил.

Вася первый подбежал к другу с поздравлениями, а Мария ошарашено смотрела на браслеты, которые снимал Алексей. Потому что они свой цвет не изменили.

В груди девушки росла тревога. Тёмная, липкая, которую не могли развеять ни победа, ни уверенность Васи. Ривертонская. Ольга, которую Мария знала по слухам, по тем историям, которые шептали в коридорах. Зачем Алексей с ней? Почему он сидит за её столом, носит ей чай, выполняет поручения? А ведь совсем недавно это Ривертонская показывала ему знаки внимания.

Мария молчала. Она смотрела на брата, на его спокойное, уверенное лицо, и не могла найти слов. Вопросов было слишком много, и ни один из них нельзя было задать просто так здесь, где в любую минуту могли появиться чужие.

— Алексей, — сказала она после поздравлений. — Нам нужно поговорить.

Он поднял бровь.

— О чём?

— О том, что я видела. О твоём огне. И о ней.

Алексей помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то, что Мария приняла за снисходительность. Это её насторожило, ведь по её мнению брат сейчас действительно вляпался в плохую ситуацию. Девушка его друга сидит под следствием, а сам он прислуживает той, кто может на это повлиять. Ей хотелось поговорить с Алексеем, поддержать его. Но этот взгляд будто говорил о том, что её намерения излишни.

— Хорошо, поговорим, — кивнул он. — Только не сейчас.

Мария ощутила вспышку гнева, по старой памяти, наверное. Он всегда любил формулировать фразы так, чтобы позлить её.