Интерлюдия

Комната баронессы Вероники Вознесенской была устроена с тем особым вкусом, который отличает людей, привыкших к красоте с детства, но не потерявших способность ценить уют. Портьеры из тёмно-зелёной тяжёлой ткани. Стены в тёплых бежевых тонах, старинное трюмо с резной рамой.

В центре комнаты стоял круглый стол, накрытый льняной скатертью с тонкой вышивкой по краю. На столе — фарфоровый чайный сервиз с позолотой, фамильный, судя по изяществу росписи. Рядом — ваза с имбирным печеньем и тарелка свежих круассанов с кремовой начинкой, от которых по всей комнате распространятся бесподобный аромат. Так же здесь был артефактный чайник — изящная вещица из матового стекла с синим светящимся кристаллом в основании, поддерживающим воду в идеальной температуре.

Вероника сидела во главе стола, прямая, с безупречной осанкой, но в расслабленной позе — одна рука на скатерти, другая обхватывала чашку. Каштановые волосы убраны в не строгий пучок, несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Она была красива домашней теплотой, без тени стервозности. Разве что взгляд мог выдавать немного надменности, с которой она смотрела на мир.

Напротив неё, ближе к окну, расположилась Анастасия — её вассал и давняя компаньонка, с более резкими чертами и цепким взглядом человека, привыкшего замечать детали. Она сидела с прямой спиной, но без напряжённости, чувствуя себя здесь своей. Рядом с Вероникой, ближе к двери, пристроилась Аля — высокая, худая, с острыми скулами и дерзким взглядом, не характерным для простолюдинов.

Сергей Весов, барон среднего разлива, общий одногруппник всех собравшихся за столом, не так давно начал оказывать ей поддержку. Якобы, кто-то из друзей его отца попросил присмотреть за девушкой.

Подобное событие не могло не заинтересовать всех на потоке. Крайне редко кто-то брал под опеку простолюдина, и то только совсем талантливых. А тут кто-то вне стен академии заинтересовался девушкой. Ещё больше всех смущало то, что Семёнова не являлась ни красавицей, ни сильной магиней. Серединка на половинку. Какие только нелепые предположения не бродили, вплоть до того, что она бастардка, либо у кого-то странные вкусы к женщинам. Некоторые открыто хихикали, считая, что её покровитель некто старый и непривередливый.

Но Весов уже успел вызвать одного такого умника на дуэль и победить, так что открыто никто свои фантазии не озвучивал. А Аля действительно стала лучше одеваться и больше себе позволять — платное меню в столовой, например. Так же её видели в комплексе, где обычно занимались частным репетиторством, а также в закрытых клубах. Не для аристократов, конечно, но для людей обеспеченных.

По желанию своей госпожи Анастасия вошла в доверие к Але и пригласила эту девушку на чаепитие. Вероника, как и все остальные одногруппники, сгорала от любопытства и стала лучше к ней относиться. Благо, сама Вознесенская никогда не связывалась с простолюдинами, просто не замечала их. Так что обид между ними никаких не было и в помине.

Анастасия поднялась, взяла чайник, разлила по чашкам. Пар поднялся над фарфором, разнося аромат бергамота. Вероника отодвинула тарелку с печеньем, взяла круассан, надломила его, но так и не надкусила.

— Ты знаешь, что она сделала с моим братом? — спросила она, и голос её дрогнул на последнем слове. Она посмотрела на Алю, но вопрос был обращён ко всем сразу. — Павел… на год меня старше.

Анастасия отставила чайник, села. Её лицо стало жёстче.

— Я помню. Я была рядом, — она положила ладонь на запястье подруги и баронесса улыбнулась ей.

— Павел увлёкся ею на первом курсе. Она его дразнила, обещала, надежду давала. А потом на официальном приёме по поводу рождения сына в одном из родов при всех сказала, что он ей не ровня, что она даже не смотрит на таких, как он. Что он для неё — пустое место. Причём даже не ему в лицо, а за спиной. Он там был и всё слышал.

Ситуация была действительно вопиющией — такого унижения никому не пожелаешь. И ведь все три девушки за столом становились свидетелем подобного отношения к членам свиты Ривертонской. Когда ей кто-то надоедал, он уходил с позором.

— Павел, — Вероника сжала губы, её пальцы сжимали край палатья. По всему было видно, что эта ситуация с близким человеком её очень волновала. — Он после этого на четвёртый курс не пошёл, — тихо сказала она, наконец. — Забрал документы. Уехал в родовое поместье. Сидит там, занимается хозяйством, никуда не выезжает. Хотя там даже не основное наше производство. Отец так ругался… Но ничего поделать не мог. А она даже не заметила, что его нет.

— Она никогда никого не замечает, — Анастасия подняла чашку, сделала глоток, поморщилась — то ли от горечи чая, то ли от воспоминаний. — Только когда нужно что-то получить. А когда получает — выбрасывает.

Вероника сжала чашку так, что та задрожала. Так что девушка вновь поставила её на стол, а круассан продолжил лежать на блюдце перед ней, разломанный пополам, с содержимым напоказ. На фоне рассказанной истории это явно находило отклик в ней, так что лакомство было отодвинуто.

— Я на втором курсе была. Только слухи слышала. Не знала, что так… — она запнулась, — что так действительно может быть. Думала, может, просто злые слухи. Да и не могла даже представить, что она может себе такое позволить. Что такое может произойти с моим Павлом.

— Он бы не послушал, — сказала Анастасия тихо. — Ослеплён был. Как все, кто на неё смотрит.

Аля всё это время сидела молча, отпивая чай маленькими глотками, разглядывая узор на скатерти. Только сейчас подняла глаза.

— Таких, как твой брат, много, — сказала она так, будто это далеко не секрет. — Очень много. И все они сидят по углам и делают вид, что забыли, что ничего не было. А она всё так же ходит, улыбается, собирает новых. И ни разу — ни сожаления, ни тени сомнения.

Вероника поднялась и подошла к трюмо, поправила прядь волос, глядя в зеркало, но не видя себя. Анастасия проследила за ней взглядом, потом перевела его на Алю.

— И что ты предлагаешь? — спросила она. В голосе её звучал только скепсис и усталость по поводу всей этой ситуации. — Пойти к ней и сказать, что мы её не любим? У неё связи, деньги, Сфера, свора прихлебателей. Никто не будет с ней связываться.

— А я и не говорю идти открыто, — Аля отодвинула чашку, подала корпус вперёд, и в этом движении было что-то от хищника, который затаился, но готов к прыжку. — Просто… иногда достаточно подстроить какую-то неприятную мелочь. Кофе на туфли пролить. Брошь «потерять» так, чтобы она в неловкое положение попала. Слух пустить, который не подтвердится, но осадочек останется.

Вероника обернулась от трюмо. Анастасия замерла с чашкой у губ.

— Ты серьёзно? — Вероника вернулась к столу, села, пододвинула к себе вазу с печеньем, но брать не стала. Только смотрела на Алю, и в её глазах горело любопытство.

— А что она предъявит? — Аля взяла печенье, надломила, положила на блюдце. — Кофе пролили? Случайность. Брошь нашли под столом? Сама обронила. Слух? Откуда она знает, кто первый сказал? У неё врагов много, она сама их себе создала. Что она будет предъявлять? На дуэль вызовет… например, меня, простолюдинку?

Оля медленно поставила чашку, взяла чайник, долила себе, потом Веронике, потом Але. Движения её были размеренными, почти ритуальными. Когда она села, в её взгляде уже не было сомнений.

— И потом, — продолжала Аля, понижая голос, — если таких мелочей будет много, если они будут сыпаться одна за другой… она не сможет мстить абсолютно всем. У неё просто не хватит времени, сил, ресурсов. Особенно если за каждую такую мелочь кто-то получает деньги.

— Деньги? — Вероника прищурилась. Анастасия тоже подняла голову.

— У моего… покровителя, — Аля сделала едва заметную паузу перед словом, и в этой паузе обе девушки услышали больше, чем было сказано, — есть претензии к роду Ривертонских. Ему будет только выгодно, если жизнь их любимой дочери станет чуть менее приятной. Он готов такие… шалости финансировать.

Настя откинулась на спинку стула, сложила руки на груди. Вероника взяла злосчастный круассан и откусила, медленно прожевала, будто пытаясь скрыть эмоции. В комнате стало тихо, каждая девушка думала о своём. О тайных, но жгучих обидах, о шансе отомстить хотя бы так, мелочью. Лучше, чем не делать ничего. На это Аля и рассчитывала, уводя разговор в нужное русло.

— То есть, — Вероника отложила булочку, — ты предлагаешь нанять… кого?

— Простолюдинов как я, — Аля ответила просто, без тени смущения. — Тех, кому деньги нужнее, чем лицемерное обучение в академии. Мы же на третьем курсе, второй семестр, последний. Можно потратить деньги на репетиторов, чтобы сдать экзамены, например. Или на нормальную экипировку. Много ли нужно человеку, у которого нет ни рода, ни связей?

Оля медленно кивнула. Вероника смотрела на свои руки, лежащие на скатерти, и в её глазах что-то менялось — сомнение уступало место холодной, твёрдой решимости.

— Она унизила моего брата, — сказала Вероника, и голос её прозвучал глухо, но отчётливо. — При всех. Сделала из него посмешище. А он… он до сих пор страдает, я знаю. Парни иногда такие глупые.

Анастасия повернулась к ней.

— Ты правда хочешь сделать что-то подобное? — настороженно поинтересовалась она.

— Хочу, — Вероника подняла голову, и в её взгляде не было сомнений. — Уничтожать её никто не собирается, да и не сможет никто. Достаточно, чтобы она поняла, что за всё нужно платить. Что не будет так, что она делает что хочет, а другие молчат и проглатывают обиды.

— И что ты предлагаешь? — участливо спросила подруга.

— Кофе на туфли, — Вероника усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от той самой холодной решимости, которую Анастасия видела в ней только раз — когда та отстаивала свои права перед отцом, не желавшим отдавать ей родовое поместье матери. — Те бежевые, помните?

Остальные заулыбались, так как помнили — Ривертонская выходя в свет время от времени их надевала. Какие-то очень дорогие, каких только две пары на всю Тулу.

— Начать с малого, а там посмотрим, — предвкушающе проговорила Вероника, в мечтах уже представляя шок Ольги, когда её любимые туфли будут безнадёжно испорчены.

Аля кивнула, взяла чайник, долила всем чая. Уют дорогой комнаты контрастировал с фактом, что среди печенья и круассанов назревал полноценный заговор. Как цель не кровь и наказание, а банальная справедливость.

— Я поговорю с теми, кто может помочь, — сказала Семёнова, ставя чайник на место. — Найдём кого-то, кто сделает это чисто, без лишнего шума. А вы… вы просто будете знать. И не скажете никому. Никто на вас даже не подумает.

— А если она начнёт мстить? — Анастасия всё ещё проверяла границы, но в её голосе уже не было сомнений, только осторожность.

— А если начнёт, — Аля посмотрела ей прямо в глаза, и в её взгляде было спокойствие человека, который уже просчитал все ходы, — то ей придётся доказывать, что это не случайность. Что кто-то действительно на неё охотится. А как она это докажет? У неё нет врагов, помилуйте, она же такая прекрасная, такая добрая, всем только помогает.

Голос Али стал сладким до приторности, и Вероника не выдержала — фыркнула, прикрывая рот ладонью. Оля тоже усмехнулась, покачивая головой.

— Она сама себя загнала в угол своим же величием, — продолжила Аля уже нормальным голосом. — Теперь любая жалоба с её стороны будет выглядеть истерикой. Кто поверит, что великой Ольге Ривертонской кто-то посмел перечить?

Вероника взяла чашку, сделала глоток, поставила на блюдце с лёгким, решительным стуком. Будто это молоточек судьи, а не часть сервиза.

— Договорились, — сказала она. — Мне нравится твоя идея, Аля.

Настя подняла свою чашку, за ней — Вероника. Аля взяла свою, и три фарфоровые чашки встретились над столом, покрытым вышитой скатертью, в комнате, где пахло бергамотом и свежими круассанами. Даже если бы кто-то видел эту сцену со стороны, никогда бы не подумал, что это начало чего-то большего.

— За маленькие победы, — сказала Вероника, и в её голосе зазвучало что-то новое, то, чего не было там ещё час назад. Твёрдая, спокойная уверенность в своей правоте.

— За маленькие победы, — повторила Анастасия.

— За маленькие победы, — эхом отозвалась Аля.

Они пили чай, заваренный артефактным чайником, который не давал ему остыть, ели круассаны и печенье, и в этой будничной, уютной сцене вызревало что-то, что должно было изменить привычный порядок вещей. Снег за окном кружил, укрывая белым академический парк, а в комнате на третьем этаже три девушки строили планы, о которых Ольга Ривертонская даже не подозревала.

И это было только начало. Аля не знала, что задумал Стужев, зачем ему эта возня в песочнице, и выйдет ли что-то из всего этого. Но то и не важно, главное — её работа. Просто делать то, что говорят, и использовать полученные ресурсы на максимум.

* * *

Занятие закончилось, как всегда, внезапно. Биркев отдёрнул руки, отступил на шаг, и контуры на моих руках снова стали просто рисунком, впитались в кожу, исчезли из восприятия. Я перевёл дыхание, чувствуя привычную тяжесть в мышцах и странную лёгкость в голове. В этот раз было не так выматывающе — или я просто привык.

Биркев оделся, но не торопился уходить. Стоял рядом, во взгляде его ощущалась задумчивость.

Я натянул кофту, поправил рукава, поглядывая на него. Старик молчал, что для него было необычным. Как правило, он постоянно что-то бурчал, комментировал, поправлял. А сейчас просто смотрел будто сквозь меня.

— Эдуард Александрович? — окликнул я, застёгивая пальто.

Его взгляд сфокусировался, а я ощутил усилившееся раздражение. Что за человек такой? Но это уже даже немного умиляло. Как старый друг, к дурным привычкам которого привык и они стали совсем не обидными.

— Да, Алексей, ты ведь не торопишься?

— Не особенно, — ответил я, хотя вообще-то собирался успеть ещё уделить время на медитацию.

— Я хотел сказать, — он помолчал, будто подбирая слова. — Я уже старый, сам видишь. Сын давно зовёт к себе, за Урал. Там и внуки подрастают, хочется побыть рядом.

Я слушал, не перебивая. Биркев никогда не рассказывал о семье. Я даже не знал, что у него есть сын.

— Но ехать с пустыми руками не хочется, — продолжил он, и в голосе прорезалась привычная брюзгливость, но не злая, а какая-то… тёплая. — Потому и взялся за эти подработки. И лекции в академии — тоже ради этого. Чтобы было что внукам подарить, не только воспоминания.

Он устало вздохнул и покачал головой.

— Скучать буду по Туле, — сказал он просто. — Город хороший. Не Питер, конечно, и не Москва, но свой. И люди здесь… — он не договорил, махнул рукой. — Я ведь вырос тут, учился, столько воспоминаний.

Я молчал, не зная, что ответить. Биркев был для меня загадкой — раздражающим, иногда пугающим. Но то, что он уезжает, почему-то отзывалось внутри глухим сожалением. Привязался я к нему.

— Тот кристалл, что я тебе дал, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то просящее, чего я никогда раньше не видел. — Ты не забыл?

— Нет, — я машинально коснулся кармана пальто, хоть кристалла с собой и не было.

— Вот и хорошо, — он кивнул, и в его лице промелькнуло облегчение. — Алексей, я хотел попросить. Если не трудно, запечатлишь для меня некоторые места в городе. Чтобы было что взять с собой.

Я удивился. Просьба была настолько неожиданной, что я даже не сразу нашёлся с ответом. Биркев — и просит? Этот вечно недовольный, колкий старик, который смотрел на меня свысока, который вливал в меня свою магию, заставляя чувствовать чужую злость, — он просил меня о помощи.

— Я… — я запнулся. — Я довольно занятой человек, Эдуард Александрович. Учёба, тренировки, семейные дела. Но, — я посмотрел ему в глаза, — я постараюсь. Для вас — постараюсь.

Он благодарно кивнул, потом усмехнулся, так же надменно, как и обычно.

— Тогда и платить мне за занятия больше не придётся. Считай, что мы в расчёте.

Я опешил. Полтора месяца тренировок, которые стоили мне целое состояние, и вдруг — бесплатно?

— Но вы же говорили, что деньги нужны, чтобы…

— Нужны, — перебил он, и в его голосе снова прорезалась привычная резкость. — Ты прав. Тогда скидка тебе полцены, согласен?

Я открыл рот, чтобы сказать, что передумал, и пусть этот старикашка бесплатно меня тренирует! Но вдруг понял, по его насмешливым взгляду, что он специально это сделал, разыграл так меня.

— Знаете, первый вариант мне всё больше понравился.

— Поздно, — отрезал он, и в этом слове снова был привычный Биркев — жёсткий, бескомпромиссный. — Думать надо прежде, чем отвечать, это урок тебе, Стужев.

Чёрт. Я мог бы сэкономить столько денег, если бы согласился сразу. Месяцы тренировок, которые обходились мне в сумму, от которой у нормального человека случился бы сердечный приступ. А я просто… растерялся. Не смог вовремя сориентироваться.

Я усмехнулся своим мыслям, и мы направились на выход. Вот ведь старый лис, так меня развести.

Мы вышли на улицу вместе. Вечерний воздух был морозным, колючим, над городом зажигались звёзды. Биркев остановился у тротуара, поднял руку, и почти сразу подъехало такси. Он открыл дверь, бросил на меня короткий взгляд и кивнул.

— До свидания, — ответил я.

Он сел в машину, дверь захлопнулась. Такси развернулось и уехало, смешавшись с потоком других машин. А я направился в сторону поместья, по дороге хотелось сделать пару дел.