Основу поэтического кружка, густо замешенного на мертвецкой теме, составляли пятьдесят человек. Магов, прошу заметить. И не первокурсников, которые ничего ещё толком не умеют. Нет, там подвизались обучающиеся четвёртого, пятого, шестого и даже седьмого годов.
Когда Прощелыгин мне это рассказал в кабинете, я буквально взял его за горло и нежно спросил, почему.
— Откуда мне знать⁈ — верещал Акакий. — Они просто пришли, и… И…
— Акакий!
— Что⁈
— Не морочьте мне голову, вот что! С возрастом люди умнеют, уж маги так точно. А у вас, получается, чем старше, тем тупее? Не верю! Чем вы там в действительности занимаетесь, в этом вашем подвале? Самогон варите?
— При чём тут вообще самогон? Вы — презренный…
— Я прекрасно знаю, какой я, и до дела это никакого касательства не имеет. Так что вы там варите?
— Мы ровно ничего не варим, Александр Николаевич! Мы… Только тс!
— «Тс» — это моё второе имя.
— Мы планируем переворот.
Я отпустил Прощелыгина, и тот шмякнулся обратно на стул.
— Переворот?
— Переворот.
— В Белодолске?
— В стране.
— Из Белодолска?
— Мы настроены на длительную борьбу. Основание ячеек по всей стране, подготовка революционных настроений…
— Так переворот или революцию?
— Это как получится. Главным образом нас не устраивает та темница духа, которую представляет собой государство при нынешнем правительстве. Мы хотим свободы! Мы хотим мира, в котором жизнь имеет какой-то смысл!
— Учитывая то, насколько вяло-абстрактно звучат ваши политические лозунги, могу предположить, что вдохновителем является кто-то иной.
— Вы правы, Александр Николаевич, я ничего такого в виду не имел, это всё Леонов.
— Некромант?
— Он самый! Поначалу он испытывал чувство вины перед гомункулами и обещал, что найдёт способ, как им покинуть подвал и зажить нормальной человеческой жизнью. Потом речь зашла о том, что есть такое эта самая нормальная человеческая жизнь, и, слово за слово… Честное слово, я сам не заметил, как всё дошло до переворота, а они на меня смотрят так, будто я должен повести их на Москву!
— Лично я не против.
— Переворота?
— Нет. Того, чтобы вы всей толпой отправились на Москву прямо сейчас. Пока дойдёте…
— Александр Николаевич, вы всё шутите, а ситуация…
— Да вижу я вашу ситуацию, молчите! Господи, переворот… Кунгурцева меня убьёт.
— И это всё, что вас беспокоит⁈
— Это единственная реальная опасность, которую вы представляете. Простите, если разочаровал. Ладно, к делу. Пишите список.
— Кого?
— Всех. С тщательными пометками, кто и что делает, кто основная сила. Акакий, ну вот как так получается? Вы опять всех сдаёте.
— Они сами виноваты. Во имя презренной политики…
— Понял, понял. Пишите.
Через полчаса список был готов. Я пробежал его взглядом и спросил:
— А Четвергов?
— Кто это вообще?
— Ясно… Помимо вот этого ядра много человек ходит в подвал?
— Неисчислимое множество, но эти правда только читают стихи и грустят. И, Александр Николаевич!
— Ну что ещё?
— В случае чего прошу особо зафиксировать, что я с экстремистами не согласен!
Когда-то давно Вадим Игоревич проницательно заметил, что ровным счётом все беды вокруг нас появляются исключительно потому, что мы творим добро. Даже вся история со Старцевым так бы и осталась законсервированной на веки вечные, если бы мы не спасли бедного старика.
Гроб, правда, всё равно бы принялся разносить академию, этого не отнять, и тут мы как будто бы не виноваты вовсе, а даже наоборот — настоящие герои. Ну а революционно настроенная группа студентов в подвале уже как раз произошла непосредственно от моих действий. Вымостил благими намерениями дорогу в подвал, ничего не скажешь…
Ситуация была сложная, с оттенком и привкусом неразрешимости. И ноги сами понесли меня куда? Ну понятное дело — в библиотеку.
Там я обнаружил Порфирия Петровича, который сразу даже не заметил моего появления, так как очень громко орал. Предмет его орания возлежал на знакомом мне диване, мирно всхрапывал, распространяя густой запах перегара, и вид имел парня лет двадцати двух-трёх. Правда, очень потёртого и безысходного на вид. Я его уже имел счастье лицезреть во время эвакуации по случаю зомби-апокалипсиса.
— Чем занимаетесь? — спросил я, когда господин верховный библиотекарь прервался, чтобы наполнить могучую грудь воздухом.
— А! Александр Николаевич? Я, вот, подчинённого распекаю.
— Правильно. А за что?
— Разве не очевидно⁈
— Ну… Я привык не доверять первому и самому очевидному суждению. Всякое может быть.
— Знакомец из прошлой жизни, вообразите! Брал его на карманных кражах, поверил раскаянию, отпустил… И вроде как взялся парень за ум. Тут опять судьба свела: он безработный, мне помощник нужен. Ну, думаю… А оно — вона как.
— Может, случилось чего у парня в жизни. Бывает…
— Да неделю уже одна и та же картина! И он ведь искренне не понимает, отчего я на него ору! С его точки зрения служба в библиотеке для того и создана, чтобы напиваться втихую.
— Определённая логика в этом есть. Читает, напиваясь?
— Какой там! Презирает словесность.
— Ну так и гоните его в шею, нечего место занимать. Я вам другого организую, хорошего и работящего, молодого, непьющего, с сердцем, полным юношеских идеалов, наверное.
— А что ж вы сразу?..
— Так вы не спрашивали.
— Буду вам весьма и весьма…
— Да вы погодите, я же по другому вопросу изначально.
— По какому же?
— У меня для вас подарок: то, что вы сильно любите.
— Теряюсь в догадках.
— Вообразите: антиправительственный студенческий кружок, планирующий переворот в государстве.
Грустно посмотрел на меня Порфирий Петрович. И сказал сквозь печаль свою:
— Вы сейчас, Александр Николаевич, как будто больного вашей любимой болезнью в бордель привели. Жестоко с вашей стороны. Знаете ведь, что не имею никаких более полномочий…
— Ну ладно, плохо сформулировал. Это не подарок, а просто мне нужна ваша помощь. Что делать, Порфирий Петрович? Оно ж, видите как… Ребят жалко. Убьются ни за что ни про что, родителям горе. Очень бы хотелось как-нибудь аккуратно это всё дело утихомирить…
Взгляд Порфирия Петровича сделался вовсе тяжёлым. Он пошёл в подсобное помещение, поманив меня за собой. Там достал склянку с коричневой жидкостью и наполнил два стакана. Один протянул мне, второй употребил сам, провозгласив тост за Его Величество государя императора, да продлятся вечность его дни на троне.
— Вы ищете простого решения, Александр Николаевич, а его быть не может. Ребята идейные. Соответственно, мирно покончить с ними можно только дав опровержение идее…
— Я вас умоляю, Порфирий Петрович. Нет там никакой идеи даже в помине. Извечное «за всё хорошее, против всего плохого».
— Это ещё хуже. Это уже не социализм, это анархизм в самом худшем его проявлении, или, как говорит Фадей Фадеевич, головотяпство. Разумеется, любой студент совершенно точно знает, как нужно управлять государством правильно. А уж когда все эти умники собираются вместе… Всё держится на трёх китах, запоминайте. Кит первый: место. От места зависит чрезвычайно много! Это им только кажется, что революция у них в сердцах. Попробуйте им сказать, что собираться придётся в другом конце города, и больше половины отвалится. Люди готовы на любые геройства, лишь когда им это не создаёт бытового дискомфорта.
— Вы чрезвычайно циничны и безжалостны. Продолжайте.
— Кит номер два. Время. Нагрузите студентов таким количеством работы, чтобы им не хотелось тратить досуг на всякую дрянь. И, умоляю, не надо их сравнивать с рабочими! Это совершенно иная порода. Студентам и двенадцатичасовой рабочий день идёт исключительно на пользу.
— Кит номер три — действие?
— Можно сказать и так. Действие. Определите их слабое место — а это обычно то, на чём они основывают все свои умопостроения — и уничтожьте его.
— Не совсем…
— Ну, к примеру, нашли эти студенты где-нибудь бездомную сиротинушку и прослезились. Поняли, что система сгнила, что её нужно обрушить метким пинком и построить хорошо, правильно. При этом, разумеется, никому даже в голову не стукнет, что эту сиротинку можно, например, взять к себе домой, накормить и обогреть — нет! Смотрите выше про бытовые удобства. А вы определите эту сиротинку и помогите ей жить, дайте кусок хлеба, крышу над головой, работу, и пусть она вас за это благодарит от всего сердца. Поверьте, это хорошо выбивает почву из-под ног у радетелей за народные блага.
Я призадумался. А Порфирий Петрович вдруг положил руку мне на плечо.
— Вы уж простите, что я так… Но — на правах старшего по возрасту. Я всё же побольше вашего повидал, смею надеяться, что и жизнь у меня была более насыщенная. Вы ведь сами уже давно поняли, что нужно сделать. Но не сделали вовремя и вот — пожинаете плоды. Привыкли, что вы — славный парень, и всё за счёт исключительно этого вокруг вас как-то само устраивается, с небольшими только с вашей стороны пинками.
— Откуда в вас столько мудрости, Порфирий Петрович… Риторический это вопрос, не отвечайте. Спасибо.
— Всегда. А парня вашего присылайте как только — так сразу.
Игнат всё ещё жил у нас, и дела его становились всё хуже. Он этого прямо не говорил. Но из того, что по утрам он не спешил на учёбу и охотно рвался помогать по хозяйству, можно было сделать определённые выводы.
Когда я вернулся домой, они с доктором сидели в гостиной за столиком и что-то сосредоточенно писали. Доктор — в тетради большого формата, а Игнат — на листочках. Заметив меня, оба подскочили.
— Ужин подавать? — засуетился доктор. — Татьяна Фёдоровна велела передать, что воздержится, нехорошо себя чувствует.
— Принято, — кивнул я. — Да, соберите чего-нибудь…
В кухню усвистали оба. Причём, доктор свою тетрадь оставил, а Игнат забрал листки с собой. Один в суматохе выронил, и тот спланировал на пол. Я его подобрал и вчитался в ровные, красивым почерком выведенные строки.
Пожаром, что осенний лес охвачен в октябре
Горит душа моя к тебе, к тебе, одной тебе…
Подобно пламени тому горят глаза твои…
— Ясно, — вздохнул я. — Понятно. Следующий лот.
Я пробежал взглядом страничку, исписанную доктором, и нашёл, что это всего лишь мемуары. Посмотрел на обложку и содрогнулся.
«А. С. Снуль», — было написано сверху, из чего я заключил, что имею дело с именем автора. Ниже, выведенные нетвёрдой рукой любящего употребить человека красовались слова, составляющие заглавие сочинения: «Жизнь лекаря Снуля».
— Этот пусть живёт, — решил я.
А с Игнатом заговорил после ужина.
— В библиотеку? — озадачился тот.
— Именно, — кивнул я. — Из училища тебя ведь таки отчислили?
Опустилась повинная голова.
— Комнату я тебе сниму, где-нибудь не очень далеко от академии. За несколько месяцев оплачу, а дальше сам. Жалованье у тебя будет.
— Да вы бы не беспокоились, Александр Николаевич. Я… Мне и тут…
Я протянул ему бумажку со стихотворением.
— Мне кажется, всё-таки будет удобнее, если ты поселишься отдельно. Мы с супругой, уж прости, предпочитаем уединённое существование, да и тебе самому однажды захочется привести домой девушку.
Густо покраснев, Игнат схватил бумажку и смял её в кулаке.
— Что-то подобное она уже получала?
Молчание, опущенная голова.
— Ну тогда понятно, почему не вышла к ужину. Ладно, не убивайся. Тебе семнадцать лет, и этим сказано примерно всё. Иди к себе.
Игнат поднял голову и посмотрел мне в глаза.
— Вы что, не выгоните меня?
— Нет.
— Ясно. Я до такой степени жалок, что даже не могу рассматриваться в качестве конкурента.
— Дело, Игнат, совершенно в другом. В том, что я бы не женился на женщине, в которой не был бы уверен, как в себе самом. Начать ставить между вами стены означало бы продемонстрировать недоверие, которого она вовсе не заслужила. Я не стану тебя выгонять. Но если ты сам решишь, что не должен больше ночевать в этом доме и уйдёшь, обещаю за тобой не гнаться и не утомлять вопросами, куда ты направляешься. В любом случае завтра в восемь утра тебя ждут в академии. Не придёшь — твой выбор. И вся дальнейшая твоя судьба только на тебе одном.
На том я в одностороннем порядке прервал разговор и удалился. Когда подходил к двери спальни, услышал, как внизу хлопнула входная, и кивнул. Хороший парень. Правильный.
Танька являла собой холмик из одеяла посреди кровати. Я подошёл и снял одеяло, обнаружив под ним помимо жены — книжку и светящийся алмаз. На меня устремился взгляд затравленного зверька.
— Если бы я не знал, что случилось, спросил бы в испуге: «Что случилось⁈»
— Ты знаешь, что случилось⁈
— Угу.
— Как⁈
— Сердце любящее нашептало. Голодная?
— А… А он?..
— Он ушёл.
Танька отложила книгу и робко взяла меня лапкой за руку.
Утром в восемь часов Игнат пришёл в библиотеку, где и застал нас с Порфирием Петровичем, употребляющих кофе.
— Вот, знакомьтесь: Игнат Кузьмич, Порфирий Петрович, — жизнерадостно представил я мужчин. — Начальство прошу сразу отметить пунктуальность сотрудника, считаю, это огромный плюс.
— Это, Александр Николаевич, я бы и без вас понял.
— Не бранитесь, Порфирий Петрович. Позвольте мне создать видимость деятельности. От меня ведь тут объективно никакой пользы. Вовсе не обязательно это мне так безжалостно ставить на вид.
Порфирий Петрович только рукой махнул, а Игнат, исподлобья взглянув на меня, буркнул:
— Можно с вами? На два слова.
— Разумеется, — кивнул я, и мы отошли к подоконнику. Тактичный Порфирий Петрович сделал вид, будто нас тут никогда и не было.
— Не нужно мне ничего, — сказал Игнат. — Ни комнаты, ничего.
— Ценю, что ты не сказал «не надо мне ничего от вас». Но всё же уточню: ты всё взвесил? На этой работе необходимо выглядеть прилично. Если будешь жить в каком-нибудь непотребном притоне, долго это не продлится.
— Всё взвесил. Уверен. Не надо.
— Игнат… Ладно, ты человек практически взрослый. Решил так решил. Всегда помни, что я где-то рядом и помогу, если что. Понял меня? У тебя неприятности, с которыми не знаешь, как быть — идёшь ко мне. Негде жить, нечего есть, некуда бежать — идёшь ко мне. За одним исключением: если возникают систематические неудачи на любовных фронтах, с этим к Леониду. Можно сказать, что от меня, примет без очереди.
— Да зачем вам это⁈ Вы сумасшедший, что ли? Я ж сюда шёл, думал, вы меня закопаете.
— Земля пока твёрдая, до тепла подождём.
— Да что вы смеётесь всё! Я ведь взаправду спрашиваю.
— Взаправду отвечаю: в моей истории гибнут только полные негодяи. А у хороших людей всё хорошо.
— С чего вы решили, будто я хороший?
— Один мой старый друг имел обыкновение говаривать, что злых людей нет на свете. Это он, положим, хватил, но всё же я склонен считать, что конченые негодяи и вправду встречаются нечасто. И такого редкого зверя я бы уж как-нибудь распознал в своём окружении.
Порфирий Петрович удалился в подсобку, а в библиотеку пришёл первый посетитель. Конкретно — госпожа Апраксина. Она, не замечая нас, пританцовывала у конторки, что-то напевая, будто под волосами у неё скрывались беспроводные наушники. Впрочем, кто их, стихийников, знает…
— Всё-таки я бы вводил какие-нибудь штрафы для людей, которые по утрам столь непозволительно бодры… Ну, что смотришь? Иди, работай. Жалованье тут не за красивые глаза дают.
— Да вы что, я же не знаю ничего!
— Вот и научишься. Давай, бегом! Клиент ждёт.
Игнат торопливо подошёл к конторке.
— Здрасьте.
— Здравствуйте! — улыбнулась Апраксина, перестав танцевать. — Мне бы хотелось взять «Принципы амулетостроения», они ещё остались? Только восемьдесят восьмого года! Переиздание от девяносто пятого никуда не годится.
— Эм… Я… Я первый день только, ещё ничего не…
— Какая досада… Может, тогда я сама быстренько посмотрю, а вы за мной проследите, чтобы я ничего плохого не сделала?
— Соглашайся, Игнат, — сказал я, подойдя к конторке. — За этой — глаз да глаз нужен.
— Ой, Александр Николаевич, здравствуйте! Как вы меня презентовали…
— Шутка, юмор. А вы, смотрю, разговорчивы…
— Да. Оказывается, я очень люблю говорить!
Задорно рассмеявшись, она схватила обалдевшего Игната за локоть и повлекла его к нужной полке.
Выплыл Порфирий Петрович со второй чашкой кофе. Взглядом проводил молодых. Посмотрел на меня. Мы ощутили родство. Двое немолодых и не радых утру мрачных людей. Порфирий кивнул. Я ответил таким же кивком и ушёл.
Мертвецы обнаружились в том помещении подвала, которое они облюбовали в качестве общего. Сидели за большим круглым столом, невесть когда и откуда списанным, и играли в карты, все пятеро. Шестой, Акакий, возлежал в углу на списанном мате и созерцал свою могилу.
— Финита ля комедия, — сказал я. Когда меня не поняли, добавил: — Рок-н-ролл закiнчився. — А когда всё равно не поняли, приказал: — Талифа куми.
Все поднялись.
— А вас, господин Прощелыгин, я попрошу остаться. Что до остальных — одевайтесь и за мной, на выход. Воля ждёт.