На вокзале, стоя перед поездом, я прочитал мертвецам небольшую речь.
— Дамы и господа! Безо всякой радости, а, напротив, с огромной тяжестью на сердце я отправляю вас, толком не знающих жизни, в это далёкое, полное опасностей путешествие, в ходе которого вам придётся мить омерзительный чай и петь бессмертную балладу о том, как Степан Разин утопил молодую жену, наслушавшись безмозглого трёпа пьяных выродков, которых из каких-то туманных соображений называл друзьями. Чему нас учит сия баллада? Тому, что водка — зло и смерть. Я долго думал, как поступить с вами, чтобы, сообразно моей жизненной стратегии, всем было хорошо. И не придумал. Увы, в жизни бывают ситуации, когда приходится принимать грустные и несовершенные решения. И с возрастом таких ситуаций всё больше и больше… Я пойму, если вы посчитаете меня злом…
— Мы тебя злом не считаем, — сказал Михей, за руку которого в панике цеплялась неизвестная мне по имени женщина-гомункул. — Ты нас из подвала вывел. А работать — что ж, мы работать не прочь.
Я осекся. Обратил внимание, с каким детским ужасовосторгом смотрят по сторонам женщины, как вздрагивают и смеются от криков носильщиков и проводников, с каким важным видом двое мужчин посматривают на колесо поезда, как будто всю жизнь работают над этими самыми колёсами. Им всё было внове, всё интересно. Гомункулы впервые постигали мир, ранее данный им лишь в карандашных рисунках Диль, смутных чужих воспоминаниях, да газете «Лезвие слова».
— Да, — сказал я хрипло и откашлялся. — Да. Я буду временами отправлять Диль присматривать за вами. Она, если что, поможет, хотя вы её и не увидите, ведь у неё на вас фобия. Но всё же постарайтесь не влипать в неприятности. Берегите бумаги, которые я вам дал. — Тут все гомункулы коснулись нагрудных карманов. — И, чтобы путешествие было чуть более сносным, примите этот прощальный подарок.
Я вручил Михею чайник, некогда подаренный мне Кунгурцевой. Им нужнее. Начинать новую жизнь лучше с приличным чаем.
Паровоз дал гудок. Мы с мертвецами наскоро обнялись, они похватали вещи и побежали в вагон. Скоро высунулись из окон двух купе: мальчики отдельно, девочки отдельно. Поезд тронулся, и мы махали друг другу до тех пор, пока могли видеть.
Вернувшись в академию, я сразу же отправился в подвал и обнаружил на ступеньках толпу возмущённых сотрудников и студентов, среди которых ярко выделился Леонид. Он и выступил парламентёром, объяснив мне сложившуюся ситуацию.
— Сие есмь всё сотрудники, нуждающиеся в чём-либо, содержащемся в подвале. Большинству нужен мел, ветошь на тряпки, либо бумаги. Что до меня, то я нуждаюсь в скелете человеческом, мы с третьекурсниками сегодня проходим врачевание переломов. И где, спрашивается, эти ваши мертвецы⁈ Полчаса уже докричаться не можем! Академический процесс стоит.
— Мертвецов в подвале больше нет, — сказал я.
— Как нет? — воззрилась на меня изумлённая толпа. — А как же теперь?..
— Ну, так. По старинке. Ручками, ручками.
Возмущению собравшихся не было предела. Возмущение скоро докатилось до Фёдора Игнатьевича, и он вызвал меня на ковёр. На ковре также присутствовала Анна Савельевна.
— Александр Николаевич, потрудитесь объяснить, что происходит? — бушевал Фёдор Игнатьевич. — Куда делись мертвецы из подвала?
— Устранены, — лениво сказал я, разглядывая ковёр. — Согласно вашему приказанию.
— Моему приказанию? Ничего такого я не приказывал!
— Как же… Верно, запамятовали. Вы ведь меня с самого начала всей этой истории полностью уполномочили заняться вопросом мертвецов. Крайне недвусмысленно дав понять, что хотели бы от них избавиться. Собственно, вот…
— Но Александр Николаевич! Всё ведь изменилось! Они работали, к ним привыкли…
— Вот так всегда. Сначала только и мечтаем избавиться от детей, а когда они становятся на крыло и съезжают, требуем вернуть как было…
— Александр Николаевич, прекратите эту вашу неуместную аналогию! Объясните предметно, куда вы дели мертвецов?
— Отправил во Владивосток.
— Во… куда⁈
— Посадил на поезд «Москва — Владивосток», проходящий. Два купе, первый класс. Продуктами и деньгами снабдил, Диль присмотрит за ними.
— Это какое-то безумие! Что они… Зачем они нужны во Владивостоке⁈
— В самом Владивостоке, может быть, особо и не нужны. Однако дальневосточный регион в целом активно нуждается в развитии и заселении, ибо пустынен. Требуются люди. Работники, фермеры, рыболовы, охотники…
Фёдор Игнатьевич посмотрел на Кунгурцеву, будто надеясь, что хотя бы она меня вразумит. Не вразумила. Анна Савельевна хмыкнула и сказала:
— Что ж, далеко не самый плохой вариант.
— Что-о⁈ Что такое⁈
— Фёдор Игнатьевич, переселенцам на Дальний Восток дают земельные наделы в собственность и выплачивают пособия.
— Да как же они… Да кто же их…
— Всё улажено, у гомункулов с собой документы, подписанные Елизаветой Касторовной. У них всё будет хорошо.
— Как это? Когда вы это задумали⁈
— Вчера.
— Вчера⁈ Как же успели, с документами⁈
Тут мы вдвоём с Кунгурцевой очень выразительно на Фёдора Игнатьевича посмотрели, и он смутился. Но тут же взял себя в руки и рявкнул:
— Потрудитесь впредь ставить меня заранее в известность о своих планах!
Коротко кивнув, я вышел в приёмную, остановился.
— Александр Николаевич, вы как-то очень невесело выглядите. Может, чаю? — предложила Янина Лобзиковна.
— Можно и кофе, не откажусь.
Вышедшая следом Кунгурцева умножила кофейный заказ на два и затащила меня в свой кабинет.
— Вы ни о чём не умолчали? — спросила она.
— Ну, так… — подумал я о кружке «Юный экстремист». — Разве о мелочах всяких.
— А что же это на вас буквально лица нет?
— Так, грустинка накатила. Тяжело расставаться с теми, о ком столько времени заботился.
— Почему же решились?..
— Я с самого начала всё неправильно сделал, Анна Савельевна. Ставка на популярность не сыграла, популярность лишь вскружила им головы и ни к чему хорошему не привела. Нужно было наоборот — дать им маленькую, но свою жизнь. Свободную. Полную возможностей. Вдали от толп людей, пялящих на них глаза и шепчущих: «Вон, мертвецы!»
— Думаете, они получат такую жизнь на востоке?
— Уверен в этом. Там их никто не знает, там они начнут всё с нуля. Земля наша велика. И порядка в ней, слава Богу, по сей день не так уж и много. Куча возможностей затеряться и обнулиться… Спасибо, Янина Лобзиковна, храни вас Бог.
Выпив кофе, я немного повеселел. Потом вспомнил, что мне ещё ликвидировать революционную ячейку, у которой осталось два кита из трёх, и поморщился.
— Александр Николаевич, у меня такое ощущение, будто вы мучаетесь от зубной боли, — не преминула заметить Кунгурцева. — Что вас гнетёт, поделитесь?
— Навалилось, знаете… Суетный год выдался. Все эти гробы, голые девушки, маленькие люди, император, беременность…
— Вы ждёте ребёнка⁈ Так я же вас поздравляю, Александр Николаевич!
— Спасибо. Я случайно проговорился, прошу вас пока не афишировать.
— Само собой, могли бы и не говорить! Но как же это изумительно, вы живёте, будто в сказке!
— Никогда бы не подумал, что даже от жизни в сказке можно уставать. А до пенсии ещё… В каком, кстати, возрасте пенсия?
Кунгурцева сказала, и у меня совсем испортилось настроение. Потом я вспомнил, что в любой момент могу бросить работу и возрадовался. Потом вспомнил, что львиная доля моих приключений с работой никак не связана, более того, я работу использую для того, чтобы отдохнуть от приключений — и снова приуныл.
— Всё же, Александр Николаевич, я бы на вашем месте проверила зубы, — покачала головой Кунгурцева.
— Зубы — ерунда, тут надо ещё кое-какие вопросики закрыть. Фёдора Игнатьевича озадачивать не стал, да и не по уровню ему, наверное, лучше с вами… Подвал необходимо закрыть, а ключей сделать ограниченное количество. Пусть будут у учителей и у завхоза. Студентам самовольно — нечего делать. Запретов вводить не надо, просто осложним доступ, и они сами поймут со временем, что ВКонтакте гораздо лучше… Прошу прощения, заговариваюсь. Поймут, что вне подвала жить гораздо веселее, а как следствие, и стихи пишутся более позитивные и талантливые.
— Разумно, — кивнула Анна Савельевна. — Это я сделаю. Действительно, не стоит озадачивать Фёдора Игнатьевича. И это всё, что вас тревожит?
— Да если бы! Ещё с этим плагиатором придурковатым решать чего-то надо…
— С Черёмуховым?
— Угу, с ним. Дурак, конечно, однако в тюрьму сажать жалко. Его бы энергию, да в конструктивное русло…
— Что ж, думаю, тут вы можете не волноваться.
— М-м-м? — покосился я на собеседницу.
Кунгурцева взяла со стола сегодняшнее «Лезвие слова», открыла нужную страницу и подала мне.
Я прочитал:
«Плагиатор Кузнецов освобождён, обвинения сняты! Скоропалительный и жестокий арест господина Кузнецова казался абсолютно справедливым, однако благодаря известному меценату Зиновьеву удалось найти смягчающие обстоятельства. Поскольку сам господин Кузнецов не мог быть причастен к процессу добывания книг, а правообладателей, по сути, не существует, ему нельзя вменить в вину практически ничего. Все тиражи книг издательства господина Кузнецова, разумеется, изъяты из продажи. Сам он освобождён под залог. В суде будет решаться только вопрос о штрафе».
— Меценат Зиновьев, — хмыкнул я. — Ну и… ну и флаг ему в руки, барабан на шею.
Я тогда наивно подумал, что более эта история меня не коснётся.
Однако она коснулась, да ещё как! Тем же вечером. Остаток дня вообще был довольно хлопотным. Я спустился в подвал и обнаружил там нескольких студентов, лелееющих горшки с крестами. Среди них сидел и грустный Четвергов, которому явно очень хотелось свинтить, но он мужественно нёс вахту, не думая о секундах свысока. Он, как и все прочие, лелеял горшок с крестом, но смотрел на него косо, с плохо скрываемой неприязнью, как смотрел бы на писаную торбу умный человек, вынужденный с нею носиться. Студенты сидели на матах и слушали вдохновенную проповедь Прощелыгина, который вопил:
— Никогда! Никогда вам не сравниться со мной, дамы и господа, нет! И пытаясь подражать мне в манере речи, таская эти дурацкие горшки, вы не приближаетесь ко мне, а отдаляетесь! Я никогда не подражал никому, вы слышите? Никогда! Моя боль была лишь моей; моя тьма обнимала меня одного, пока вы не заполнили её своими презренными смердящими телами! Зачем вы ко мне жмётесь так, будто я могу развеять ваше одиночество⁈ Вы живая пародия на всё, чему я учу, жалкая при том! Вы с моего голоса источаете фальшивое презрение к детям света, наивно резвящимся в лучах его, но вы же сами — не что иное как те же дети света! Вы не можете остаться наедине с тьмой, вы боитесь заглянуть ей в глаза! Вы обложили себя светильниками и держитесь за меня, как телята за хвост матки!
Меня озадачила «матка» и держащиеся за её хвост телята, но я решил, что просто ничего не понимаю в сельскохозяйственных мемах и выкинул это из головы. Тем более что с паствой наметился диалог. Один из студентов вскочил и дрожащим от волнения голосом закричал:
— Господин Прощелыгин прав, совершенно прав! Нам далеко до полноценного принятия тьмы! Это очень легко — ограничиться лишь внешними атрибутами. Он хочет сказать, что нам нужно изменить самые наши жизни! Впустить в них тьму и гордо отвернуться от света! А потому, дамы и господа, я прошу вас выслушать моё стихотворение, посвящённое мраку безысхо…
— Нет! — заорал брызгая слюной Акакий. — Нет, нет и нет! Я презираю вас, я отвергаю вас! Я плюю в ваши лица! Вы думаете, мне нужен сей презренный горшок? Плевать мне и на него!
С этими словами Прощелыгин поднял горшок над головой и что есть силы грохнул его об пол. Горшок взорвался. Земля разлетелась по подвалу. Студенты издали дружное «Ах!..» — и вскочили.
— Видели⁈ — Прощелыгин указал на кусочек листа алоэ, торчащий из кучки земли. — Видели⁈ Он ничего не значит! Моя могила — в моём сердце!
— Моя могила — в моём сердце, — сказала с придыханием девушка, стоявшая рядом с Четверговым, и швырнула на пол свой горшок.
— Моя могила — в моём сердце! — выдохнул парень, которому не дали прочитать стишок о мраке безысходности — и ещё один горшок разлетелся вдребезги.
— Моя могила в моём сердце, — без энтузиазма, голосом автоматического информатора, сообщил миру Четвергов и присовокупил свой горшок к увлекательному флешмобу.
— Моя могила в моём сердце! Моя могила в моём сердце! — загремел уже целый хор, и мерный грохот разбивающихся глиняных горшков служил жутким аккомпанементом этому жуткому речитативу. И партией солирующего инструмента наложился визг Прощелыгина:
— Нет! Вы идиоты, и я вас презираю-у-у-у!
Апофеозом же выступило неожиданное явление бога из машины. Меня, зачарованного композицией, потрогали за плечо. Обернувшись, я увидел знакомое лицо санитара из психиатрической клиники, Парфена Скамейкина. Обернувшись ещё, заметил другое лицо, незнакомое, но, очевидно, тоже принадлежащее санитару. На этот вывод тонко намекала рубаха с длинными рукавами, каковую тот уже держал наготове, в развёрнутом состоянии.
— Удолвлетворили нас, — сказал Парфен.
— Да вы что! — обрадовался я.
— Вот так-то, да. Жалование подняли, столовую вернули и даже извинились, вот как.
— Какие же мы молодцы!
— Кабы не вы, Александр Николаевич…
— Ну что вы, моих заслуг тут никаких нет!
— Впервые такого скромного аристократа вижу. Борь, скажи?
Боря решительно кивнул.
— Мы, это… Пациента заберём.
— Не препятствую, — подвинулся я.
Санитары ловко свинтили отчаянно ругающегося Прощелыгина на глазах у ошеломлённой паствы.
— Господа, куда же вы его⁈ — пискнула девушка.
— В дурдом, куда ж ещё, — весело отозвался санитар Боря. — Всё, забастовка кончилась, теперь вылечим!
Парфен Скамейкин окинул собравшихся сомневающимся взглядом, после чего повернулся ко мне.
— Александр Николаевич, а эти? Может, их тоже — того? Сколько насвинопакостили тут…
— Нет-нет, этих оставьте пока, — замахал я руками. — Я их сам пару недель понаблюдаю и, ежели чего…
На том порешили. Уволокли Прощелыгина. Я стоял и смотрел на горстку молчаливых студентов, замерших посреди превращённого в чёрт знает что подвала. Доносился голос Акакия — с лестницы уже, вероятно. Голос медленно таял, осыпал проклятиями санитаров и сулил им страшные кары, которые сами по себе ничто в сравнении с вулканическим презрением. И эта сцена напомнила мне другую. Глаза сами собой наполнились слезами, и я тихонько запел:
— Слышу голос из прекрасного далёка, он зовёт меня не в райские края…
Дома я обнаружил бодрую и деятельную Татьяну, танцующую с Дариной под патефон в гостиной. Впечатление было такое, будто они празднуют исход Игната, однако выяснилось иное.
— Мы сегодня узнали, — сообщила Танька, — что в конце года будет гимназический бал! Я взялась обучить свой класс танцам, а с Дариной мы будем заниматься особо.
— Солнце моё, ты не много на себя взваливаешь?
— Фр, нет! Не больше, чем ты.
— Я — это немножко другое, всё-таки…
— Не беспокойся, я очень счастлива!
— Ну, дай бог, конечно.
— Тебя, кстати, дожидается записка.
— От любовницы?
— Увы. Доктор сказал, приходил какой-то господин, желал тебя видеть. Но, поскольку тебя не было, он оставил карточку, записку и удалился.
— А где?
— На блюде для визитных карточек.
— У нас есть блюдо для визитных карточек?..
— Саша!
— Шучу-шучу. Знаю.
Ничего я не знаю…
Вышел в прихожую, робко огляделся и обнаружил полочку, на которой стояло блюдечко. На котором покоилась бумажка и картонный прямоугольник визитки. Первым делом я взял визитку и прочитал: «г-н Зиновьев Эмиль Германович».
Знакомая фамилия… Ах да, меценат, освободивший Кузнецова. Да чтоб вас всех, и тут без меня не обойдутся!