Первокурсник Андрей Четвергов, у которого изъяли револьвер, спалился, собственно говоря, по подростковой глупости. Вместо того чтобы хранить оружие дома, ну или хотя бы носить его при себе в скрытой кобуре и пользоваться по мере необходимости, он принялся его доставать и всячески показывать лицу противоположного пола.

Показывал он не с пафосом вроде: «Смотри, какой большой, давай встречаться», а с совершенно иным, мрачным пафосом. Приставлял ствол к своей (слава Богу) голове и грустно заглядывал противоположному полу в глаза. Именно противоположный пол на него в итоге и настучал.

— Чаю? — спросил я.

— Вы вечно всем предлагаете своего чаю, а он не менее отвратителен, нежели жизнь, как таковая! — ответил Андрей.

— Кофе?

— Кофе.

— Прошу, употребляйте. Вот, печеньки.

— Печенье! Наивная попытка подсластить горькую пилюлю жизни.

— Н-нет, просто печенье.

— Всё, что делают люди — бегство от реальности.

— А вы не людь?

— Я? О, я — нет! Я смотрю в глаза реальности, вижу её без прикрас и макияжа! У неё отвратительное рыло, Александр Николаевич.

— Хуже, чем у меня?

— Гораздо хуже! Впрочем, мне кажется, вы смеётесь.

— И в мыслях не было, что вы. Озвучьте, пожалуйста, свою жизненную цель.

— Её нет! Я считаю позорным иметь какие-либо цели. Играть по правилам, навязанным жизнью, которая лишь дразнит нас эфемерными иллюзиями!

— То есть, в академию вы ходите просто балду пинать?

— Что? Нет! Я… У меня здесь единомышленники.

— Хм. Ладно, поправка: вы ходите в академию, чтобы пинать балду с единомышленниками?

— Мы не пинаем никакую балду! Мы… Впрочем, вы не поймёте.

— Я пытаюсь.

— У вас не выйдет. Вы слишком глубоко укоренены в жизни. Жена, работа, милости от императора…

— Ладно, позиция мне в целом ясна. Обратимся к револьверу.

— Дался вам этот ничего не значащий кусок железа!

— Так уж вышло, что дался. Что бы вы сказали, господин Четвергов, о человеке, который шантажом вымогает у кого-либо деньги?

— Презренен, разумеется. Столько гадких телодвижений — и ради чего? Ради жалких денег?

— Себя вы презренным не считаете?

— О нет. Я выше этого.

— А жизнь — иллюзия?

— Разумеется.

— Деньги, любовь — всё презренно?

— Без исключений. Что, нечего возразить? Чувствуете, как трескается ваша картина мира?

— Нет, чувствую, как трескается ваша, господин Четвергов.

— Поясните!

— Поясняю. Вы клянчили у девушки благосклонности, угрожая в противном случае спустить курок револьвера. То есть, шантажом вымогали иллюзий. Теперь ваш черёд пояснить: каким таким непонятным образом вы при этом умудрились в собственных глазах избежать презренности?

Четвергов задумался от неожиданности. Впору и нам задуматься: пошто? Почему я сижу тут и веду эту странную беседу?

А причина-то очень проста. Коль скоро уж инцидент дошёл до Кунгурцевой, которая аж целый заместитель ректора, необходимо осуществлять какие-то действия. Во-первых, такое поведение в академии недопустимо. Во-вторых, такое поведение обязывает нас передать Четвергова в руки работников психиатрического направления. В-третьих же, академические успехи Четвергова таковы, что… Ну, очень унылые у него успехи. Я бы назвал их успехами наоборот.

Я был решительно против того, чтобы переводить Четвергова в дурдом, хотя бы потому, что дурдом бастует. У нас, собственно, в подвале живёт один из его пациентов. Кунгурцева настаивала на отчислении. Я вызвался поговорить с парнем. Она спросила, кто я такой, чтобы разговаривать с психически нестабильными студентами. Я сказал, что, вообще-то являюсь психиатрическим работником. Кунгурцева не поверила. Я принёс ей договор найма. Прочитав его и не найдя подвоха, Анна Савельевна где стояла — там и села, глядя на меня сложносочинённым взглядом.

«Александр Николаевич, вы когда-нибудь планируете перестать преподносить сюрпризы?»

«Когда впаду в деменцию и стану параличен. Впрочем, и тогда я вполне смогу гадить под себя, сопровождая это воплем: „Сюрприз!“ — и истерическим хохотом».

Короче говоря, выбил я себе этот разговор. Сижу теперь, думаю, что с ним делать. И заодно пытаюсь вспомнить, на кой-это мне. Успехи такие себе. Я бы назвал их успехами наоборот…

— Это была лишь игра! — взмахнул рукой Четвергов.

— Вот как? Каковы же правила этой игры?

— Ха! Правила… Я играл с этой наивной душой, как кошка с мышкой.

— Зачем?

— Потому что… Потому что мне было сие желанно в тот момент. В этом есть нечто трогательное — забавляться с невинными душами, летящими, будто мотыльки, на пламя…

— Значит, та дама, перед которой вы исполняли свой перформанс, вам не интересна, как личность?

— Абсолютно. Да и сама личность — иллюзия.

— Это превосходно, я, собственно, лишь за этим вас и позвал. Значит, вы не имеете ничего против.

— Против чего?

— Я собираюсь сделать её своей любовницей. Мне, видите ли, по статусу полагается. Аристократ без любовницы — несерьёзно. Нужна такая, чтобы моложе жены — ну, чтобы жене не было странно. Госпожа Апраксина подходит идеально. Погружусь, так сказать, в иллюзии… — Я потёр руки в предвкушении. — Ну а вас не задерживаю. Ступайте себе в этот, как его… в подвал. Предавайтесь там… Ну, этому, мрачному. В общем, до свидания, господин Четвергов.

Андрей вскочил как-то чрезвычайно резко. Посмотрел на меня диким взглядом. Губы зашлёпали, пытаясь что-то породить, но мозг, генерирующий хаотические импульсы и противоречащие друг другу команды, не позволил родиться звуку.

— Идите-идите, — кивнул я. — По итогам года вас, разумеется, отчислят, так что используйте оставшееся время, чтобы основательнее пропитаться тьмой.

И Четвергов вылетел пулей из кабинета.

— Диль, — сказал я, весьма довольный собой, — если не занята, явись.

— Я здесь, хозяин.

— Разыщи-ка мне Апраксину с первого курса и яви пред мои светлые очи.

— Исполняю.

Всё же с тех пор как деанонизировалась, Диль стала гораздо полезнее.

Апраксина появилась у меня спустя двадцать минут. Села, уставилась вопросительно. Я тоже не отказал себе в удовольствии рассмотреть объект. Невысокая шатенка, лицо простоватое, веснушек — тьма. Вообще, если её правильно одеть и поместить в такую локацию, как, например, пшеничное поле, то можно сделать аутентичнейшую фотосессию под названием «Колхозница в естественной среде обитания».

— Вы мне нравитесь, госпожа Апраксина, — сказал я.

— П-прошу п-прощения?

— Вы это от волнения?

— О… о… О чём вы г-г…

— Простите, умоляю.

— Да, я з… з…

И она замолчала, покраснев и потупив взгляд.

— Бывает. Поправим, не беспокойтесь. Но позже. А я всего лишь хотел сказать, что вы очень красивы, причём, что важно, не в шаблонном, усреднённом стиле, а в том плане, что обладаете яркой внешней индивидуальностью, которая, будучи замеченной предрасположенным человеком, всенепременно вызывает сильнейшее чувство влюблённости.

Апраксина смотрела на меня, как кролик на удава, не зная, что и подумать. Я налил ей чаю и подвинул кружку.

— Не буду ходить вокруг да около. У меня есть план. Видите ли, господин Четвергов совершенно очевидно в вас влюблён. Не притворяйтесь, будто не знали. Девушки о таких вещах знают ещё раньше парней. О ваших чувствах к означенному господину не спрашиваю, это было бы бестактно, однако одно бесспорно: Четвергова нужно спасать. Он сейчас застыл в очень неудобной позиции, на одной ноге, на тонком канате, балансируя между отчислением и психиатрической лечебницей. Наша с вами задача помочь ему по этому канату дойти до сколько-нибудь широкой и надёжной поверхности, на которой можно выдохнуть и прикинуть, куда и как двигаться дальше.

Долго Апраксина не могла породить звука, даже не подозревая, что перед ней в этом же самом кабинете с такой же проблемой столкнулся вовсе даже не заикающийся Четвергов.

— К-к-как? — спросила она, наконец.

— Очень даже просто. Ведите себя так, будто бы вы — моя любовница. Заставим его ревновать, посмотрим, что получится.

* * *

В тот же день я отыскал Леонида, с головой зарывшегося в кучу каких-то бумаг у себя в кабинете.

— Скажите, Леонид, а откуда у вас вот это вот всё? Почему у меня таких авралов нет? Быть может, я обеспокоен. Вдруг я упускаю какую-то важную часть работы, в результате чего в моей жизни формируется опаснейший изъян, из-за которого она даст трещину…

— За вас, Александр Николаевич, фамильяр всё скучное делает.

— А… Ну да, забыл. Что ж, благодарю, вы меня успокоили. Бросайте эту ерунду, у меня для вас дело по специальности, и оно внезапно совершенно никак не связано с мужской репродуктивной системой.

Леонид оживился и отложил перо.

— Так?

— Более того, речь пойдёт о девушке.

— Так-так⁈

— Что мы знаем о заикании?

Леонид моментально поскучнел обратно. Но не потому что ему хотелось поработать с женской репродуктивной системой, а потому что, как выяснилось, о заикании мы не знали ни черта.

— Магией такого не лечат. Обычными способами, насколько мне известно, тоже… Нет, лечат, конечно. Но это годы работы и никто не гарантирует результат.

— А причина-то в чём?

— Разные могут быть причины. С пациенткой нужно побеседовать.

— Так давайте побеседуем.

— Кто сия дама?

* * *

В тот же день мы побеседовали вновь с Апраксиной. Чтобы сэкономить время, она не отвечала ртом, а писала ответы карандашиком в блокноте. Мы выяснили, что заикается она с детства, что от страха или волнения заикание усиливается, что никто её в детстве не пугал, что её мама тоже заикается, но меньше, и заикалась бабушка.

Дома я озвучил Татьяне свои пожелания. Мы сидели в библиотеке среди пустых стеллажей, и тут Танька повела себя неожиданно. Она отвела взгляд, глубоко задумалась и положила руку на живот.

— Знаешь, Саша… Нет.

— М-м-м? — издал я вопросительное.

— Я вдруг подумала… Теперь, когда я не одна, а во мне двое… Одним словом, я не хочу идти по паутине.

— Это вредно ребёнку?

— Может быть. Не знаю. Уж точно не полезно. Это ведь большое напряжение сил, а мне все говорят, что надо наоборот — спокойствие всяческое. И потом! Мы так беспечно себя вели всё это время! Саша, ты вот не задумывался, что будет, если я вытащу сюда вместе с книжкой ещё кого-нибудь из твоего мира?

Я вздрогнул.

— Н-нет. Не задумывался.

— Вот и я не задумывалась! А ведь такое возможно, и это — катастрофа. И не будем забывать про Елизавету Касторовну. Что если она увидит, узнает, проведает?

— То есть, ты хочешь сказать, что добровольно отрекаешься от иномирных книг навсегда?

— Выходит, что так… Это страшно звучит, но… Но ведь это — правильно, да?

Я встал со своего кресла и подошёл к Танькиному. Обнял супругу, погладил по голове.

— Моя малютка так повзрослела…

— Саша, фр!!!

— Но я правда тобой горжусь!

— Правда фр!

— Ладно. Твои доводы признаны состоятельными. Будем считать, что на семейном совете принято решение категорически завязать с путешествиями в другие миры. Диль!

— Да, хозяин?

— Ты много книг по медицине изучила. Может быть, посоветуешь, как вылечить заикание? Наследственное, паталогическое?

— Прямо наверняка не подскажу… Но могу предположить, что дело — в мозгу. И я могу сказать, какие области мозга отвечают за речь. Соответственно, можно будет сравнить мозг пациентки с мозгом человека без заикания, найти кардинальные отличия в указанных областях и, возможно, их получится вылечить при помощи магии мельчайших частиц.

— А кто заикается? — поинтересовалась Татьяна.

— Да, ерунда… Моя любовница.

Танька фыркнула, потом вовсе расхохоталась. А потом выдала:

— Что же в этом удивительного? Я сама чуть с тобой заикаться не начала. Тут нужны очень крепкие нервы.

— Знаешь, вот какой угодно реакции я от тебя ожидал, но точно не такой!

— Ах… — махнула рукой Танька. — Хочу пива…

— Прошу прощения?..

— И холодец с хреном.

— Но…

— Посыпанный кокосовой стружкой.

— Сейчас одиннадцать вечера…

— Ну и что? А я хочу…

* * *

У Серебрякова иссякло разрешение на использование ментальной магии в палате, но зато Стефания Вознесенская уже показала в реальных боевых условиях свою профпригодность. И, разумеется, не отказалась помочь и в этот раз.

— Александр Николаевич, что?

— Тс…

— Ну, Александр Николаевич же!

— Стефания Порфирьевна, я ведь уже говорил, мне нужно совместить два ваших образа.

— Но уже столько времени прошло!

— Вы остались в моей памяти девушкой-одуванчиком.

— О… Одуванчиком?

— Это естественная ассоциация с вашей прежней причёской. Чёрт побери, да зачем вы это с собой сделали⁈

— Прежняя причёска мне совершенно разонравилась, я с ней похожа на… На одуванчик.

— Как будто бы это что-то плохое. Ладно. Давайте приступать.

Апраксина лежала на диване, чувствуя себя неуютно. Ну ничего, привыкнет. Каждый человек, попадая в мою команду, поначалу несколько скован.

— З-з-з, — заикалась она, глядя на меня.

— Зачем я это делаю? Госпожа Апраксина, я не задаюсь такими скучными вопросами. Просто делаю. Если во всём искать смысл и причины, то закончишь… — Я показал пальцем вниз. — В подвале. Сочиняя унылые стихи о бренности бытия.

— Вместо того, чтобы решать эту проблему, мы занимаемся чем-то совершенно непонятным, — проворчала Анна Савельевна, которая, разумеется, присутствовала здесь же, как и Леонид. — Я вовсе не хочу сказать, что ненужным или плохим, но мне не понять, как это всё приведёт к решению вопроса с подвалом!

— Полностью разделяю ваше недоумение, самому интересно.

— Александр Николаевич!

— Да, Анна Савельевна?

— Ну что за чушь?

— Такая вот…

Кунгурцева только рукой махнула. Действительно, какой смысл спорить с санитаром психиатрической клиники.

— Ну что ж, господа, дамы! — Я потёр руки в предвкушении. — Схема нам полностью известна. Приступаем!

Обследование заняло два часа. В течение полутора часов мы «записывали» мозг Апраксиной, заставляя её то говорить, то молчать. Потом ещё полчаса «писали» мозг Леонида. После чего призвали Диль и занялись аналитикой.

В процессе Апраксина попыталась улизнуть. Мы её поймали и допросили. Выяснилось, что первокурсница хотела в общежитие делать уроки. Диль моментально слетала в общежитие и принесла всё необходимое для уроков.

Тогда Апраксина покраснела и призналась, что голодна. Диль через пять минут принесла ей ужин из трёх блюд и столовые приборы. Совершенно обезоруженная студентка обречённо села за стол и приступила к трапезе.

— Кардинальное различие вижу лишь одно, — сказала Диль спустя час.

— Да-да? — встрепенулся Леонид.

— Вот это… — Диль сделала паузу, из которой я понял, что она запнулась о некий термин, который мог выдать, что информация получена из другого мира. — Вот это — зона, которая отвечает за организацию речи. Расположена в левом полушарии у Леонида.

— А почему у студентки — в правом? — спросила Кунгурцева.

— Этого я не знаю, однако зона аналогичная. И в неё поступает мало крови.

Леонид приблизился к голограммам и задумчиво окинул их взглядом.

— Кровь, да? Ну, сие не так уж сложно, устраним спазм сосудов… Однако…

— Вас что-то смущает? — спросил я.

— Ну-у-у… Всё же почему такие перемещения возможны? Или у мужчин и женщин сия зона находится в разных полушариях?

— Не знаю, — повторила Диль.

Я посмотрел на Апраксину, которая, сидя за столом, рассеянно вертела в руке вилку. Очень здорово, я бы сказал, вертела. Быстро работала пальцами, осуществляя точные, безукоризненные движения. Пальцами левой руки.

— Госпожа Апраксина?

— Да? — встрепенулась она.

— Какой рукой вы пишете?

— П… П… П…

— Переучивали в детстве?

— Д…

— Ясно. Ох уж это навязчивое желание некоторых людей сделать всё как у всех… Начинайте писать левой рукой, и вообще, привыкайте, что по-настоящему левая рука у вас — главная. Будет непросто. Но мы сейчас немного поможем. Ложитесь на диван, будем улучшать кровоток.