Диль ничего не умела делать спустя рукава. Даже если велеть ей сделать что-либо спустя рукава, она тщательно вымеряет всю спускорукавность и сделает настолько плохо, что даже самый отъявленный лапсердак только крякнет от зависти.

Всё это я веду к тому, что поставить по рецепту Якова Олифантьевича кривой сарай на принадлежащем Даринке участке Диль не сумела. Она сколотила обстоятельный дом, одноэтажный, который даже избой назвать язык не поворачивался. Когда я туда вошёл и осмотрелся, у меня даже слов не нашлось.

— Диль, ты… Я… В общем, я даже не знаю.

— Чего не знаешь, хозяин?

— Вообще ничего не знаю.

— Я полностью уложилась в бюджет. Сдачу не отдам. Только если ты прикажешь. Тогда отдам.

— Сдачи не надо. И вообще, если тебе нужны какие-то деньги, ты говори сразу.

— Они мне не нужны, но с ними жить интереснее.

— Верно понимаешь, всё так, всё так.

Дом был бревенчатым, печь — огромной, русской. Вокруг участка произрастал лес. Даже при очень большом желании замёрзнуть в этом доме зимой было фактически невозможно.

— Вход в амбар я сделала как с улицы, так и прямо из дома. Мука, зерно, соль, сахар, картошка… Вёдра в сенях, два таза. Вот посуда, спички здесь положила, запаса дров хватит на неделю. Погреб…

— Ты ещё и погреб сделала⁈

— Да, погреб здесь. Тут запас сушёной рыбы, вяленого мяса, банка с лавровым листом…

Диль не забыла ничего. По крайней мере, я видел, что жить в этом доме можно. А если чего-то будет не хватать, то это всегда можно пофиксить, дополнить, улучшить и далее по тексту.

Тем более, уже фактически наступила весна. Суровая сибирская природа начала благосклонно улыбаться тем, кто не верил в дурные пророчества и выстоял зиму. Скоро пахота, посевные работы, другое.

С улицы послышались конские звуки.

— Спасибо тебе, Диль, огромное. Можешь быть свободна.

Фамильярка исчезла молча. Должно быть, помчалась тратить сдачу. Надо будет ей какой-нибудь оклад положить, что ли… Интересно, а Его Величество платит Елизавете Касторовне? Или она бесплатно отоваривается, когда ей хочется? Конкретно в Москве, наверное, каждый лавочник, увидев такую особу, считает за честь втюхать ей что-нибудь хотя бы даже и бесплатно.

Я сел за свеженький стол, на новёхонький табурет. Поглядел в окно. Анисий, слуга Серебрякова, помогал пассажирам выгрузить из кареты весь их небогатый скарб. Пассажиров было таки двое.

Вздохнув, я вышел в сени, открыл дверь и ступил на крыльцо. Меня заметили немедленно. Кузьма опустил взгляд в землю, а его заплаканная жена простёрла ко мне руки и сказала:

— Благодетель вы наш…

Я не успел откреститься от такого громкого звания. За меня это сделал Кузьма.

— Какой! — сказал он и сплюнул в ноздреватый рыхлый снег. — Он нас закрепощает, а ты ему ноженьки целовать!

От подзатыльника с Кузьмы слетела ушанка и упала ровнёхонько на то место, куда он плевал. Сам Кузьма чуть не повалился следом. Втянул голову в плечи и замолчал.

— Сколько ж тебе, дураку, повторять-то, а? — прошипела разгневанная женщина.

Кузьма только стискивал зубы и сопел. А я смотрел на него, и мне самому хотелось дать дураку подзатыльник. Ну как можно не понимать, насколько тебе, идиоту, в жизни повезло. С такой вот женой. Которая, как за декабристом, поехала за тобой в эту запинду. Благодаря которой ты тут не сопьёшься вусмерть, а, вполне возможно, чем чёрт не шутит, станешь человеком.

— Привет, Анисий, — сказал я.

— Здравия, барин, желаем! — пропыхтел слуга, взвалив на плечи мешок. — Куда это всё?

— В сенях поставь, там, дальше разберутся. Идёмте в дом, поговорим.

В помещении женщина немедленно принялась сновать по углам, изучая хозяйство и фронт работ. Временами я на неё косился. Судя по выражению лица, ожидала она сильно меньшего и была шокирована увиденным.

Мы с насупленным Кузьмой сели за стол.

— Значит, вот как у нас обстоят дела, — сказал я, глядя в окно. — У тебя — условный срок и домашний арест. Что это значит, объясняю популярно. Ты ближайшие пять лет сидишь в этом доме. В город ездить нельзя, по соседним деревням ездить нельзя. Если следовать букве закона, то тебе нельзя даже выходить в лес рубить дрова. Но это чушь полная, однако имей в виду. В любой момент может нагрянуть проверяющий. Если твоя жена скажет, что ты отошёл нарубить дров, он подождёт. Если ты вернёшься без дров, ты уедешь обратно в тюрьму, затем суд и каторга. Шутить с тобой не будут, всё серьёзно. Ты это понимаешь?

— Я понимаю, — ответила женщина. — Вы уж не волнуйтесь, я и ему это всё расскажу ещё сто раз!

— Надеюсь на вас. То, что тебя, Кузьма, прямо из зала суда не направили на каторгу — нечто вроде чуда. Чуду немножко помогло моё поручительство. Я совершил большую глупость, Кузьма. Поручился за человека, которого толком не знаю, и в котором не уверен даже на медный грош. С моей стороны это авантюра такого масштаба, на которую не решился бы даже Серебряков, а он большой любитель авантюр.

— Во-во. Говорю же — в крепостные…

— Вы мне не крепостные. Крепостное право давно отменили. И от вас мне ничего не нужно. Ни оброка, ни барщины. Земля эта принадлежит вашей дочери, Дарине.

— Тоже… Аристохратка!

— Угу, всё так. В общем, ни продать, ни как-либо иначе потерять это место вы не сумеете. Дарина, достигнув совершеннолетия, сможет им распоряжаться…

— Какой! Раньше приедет да спалит всё.

Я помолчал. На голову Кузьмы обрушилась скалка.

— А! — заорал тот, вскочив.

— Если ты ещё хоть слово! — прорычала на него жена. — То я…

Кузьма, кривясь от боли, молча опустился обратно.

— В сухом остатке, — продолжил я, не распыляясь на эмоции, — ты таки в плюсе. Если с математикой туговато, я для тебя подсчитаю. В точке А настоящего маршрута вы жили на почтовой станции, которая вам не принадлежала, получали жалованье, вели кой-какое хозяйство, помогали охраннику острога обделывать противозаконные делишки. Если бы эта ветка реальности дальше развивалась так, как ей было предназначено судьбой, тебя, Кузьма, посадили бы в тот самый острог, на этом всё. Как бы сложилось у семьи — бог ведает. Сейчас вы находитесь в точке Б. В этой точке у вас есть хороший дом, за который никому и ничего вы не должны. Возможность вести хозяйство. Ваша дочь учится в хорошей гимназии, в перспективе поступит в магическую академию, дальше её будущее просматривается весьма прозрачно, и там сплошь всё хорошее. Полагаю, родителей она не оставит своей заботой. Так что если ты, Кузьма, нормальный мужик, а не мышь под веником, то сейчас должен быть счастлив. У одного твоего ребёнка будущее обеспечено совершенно точно, а у другого, несмотря на все твои выкрутасы, шансы остаются тоже хорошими. Пусть с натяжкой и поправкой, но можно сказать, что своё основное жизненное предназначение ты выполнил и хотя бы в этом отношении можно спать спокойно. Иными словами: ты вёл себя очень плохо, но, несмотря на это, дедушка Мороз принёс тебе огромный мешок с подарками. Потому что глупый дедушка верит, что когда делаешь человеку добро, в человеке от этого нечто хорошее просыпается. На этом я, пожалуй, закруглюсь. Мне ещё домой ехать.

— А может, останетесь? Поужинаем. Я приготовлю сейчас…

— Нет, благодарю, в город надо. Дел полно, утром на службу… В другой раз как-нибудь, может, и останусь, если приглашение будет в силе. Может, приеду с женой. Может, даже с сыном или дочерью, почему нет. Но это всё потом. А сейчас идёт другая драма… Каждую пятницу я буду присылать к вам своего фамильяра. Ей давайте список продуктов, и вообще всего, что нужно. Она принесёт. Я так понимаю, тут в перспективе всяческая скотина предполагается, как следствие, дополнительные постройки… Ну, это потом, постепенно. Давайте через месяц поговорим, как лучше устроить всё.

— И это всё, — вдруг странным, каким-то чрезвычайно низким голосом произнесла женщина, — господин Соровский для нас делает сам. На свои деньги, Кузьма!

И, сев за стол, заплакала.

Я больше ничего не стал говорить. Взял шапку и молча вышел. Подошёл к дымящему самокруткой Анисию.

— Едем, барин?

— Едем, Анисий.

Сюда я добрался с почтовым дилижансом, выехав рано утром. Анисий же только что из города, ему нужно было дать отдых коням. Поэтому мы с ним собирались ехать в многострадальную Бирюльку, к Источнику. Там заночевать и спозаранок трогать обратно в Белодолск. Приврал я о завтрашней службе. Надеюсь, не сообразят. Просто не хотелось в первый же день оказаться третьим лишним. Пусть побудут вдвоём, обсудят всё, поссорятся, помирятся, поплачут.

Теоретически я мог бы снять им квартиру в городе. Мог бы даже купить. Но идея с домом на землях Дарины показалась более перспективной. Городскую жизнь Кузьма себе уже обгадил, и если там останется, шансов выкарабкаться на путь истинный будет не очень много. В городе люди, водка, прочие мерзости. Пусть уж лучше тут.

— Господин сильно ругались, когда отпускали, — сказал Анисий, притушив окурок о снег.

— Это Серебряков, что ли? Чего он?

— Вас костерил. Говорил, что ваша доброта вас в гроб сведёт.

— Гроб — штука такая. Что-нибудь в него обязательно сведёт. Лучше уж доброта, чем злоба. Как думаешь?

— Думаю, верное говорите, барин. Ну, ехаем!

И мы поехали.

* * *

Дома меня ждала неожиданность. А именно — брат Даринки, Игнат. Парню было лет семнадцать, он учился в реальном училище, имел общежитие и, если бы не аморальные дела с отцом, горя бы не знал.

Танька была на службе, Даринка — на учёбе под её чутким надзором. А в доме присутствовали только доктор и Игнат. Причём, доктор посматривал на парня неодобрительно, однако не гнал. Вероятно, впустили его ещё при хозяйке.

— Здравствуйте, Александр Николаевич.

— Приветствую. — Я протянул парню руку, и тот, поколебавшись, пожал её.

— А я… Меня Татьяна Фёдоровна впустила.

— Отчего бы и не впустить хорошего человека. Завтракали?

— Да, меня накормили. И ужином, и завтраком.

— Ну, значит, чай. Чайком побаловаться можно всегда. Доктор, два зелёных, прошу вас.

Доктор ушуршал в кухню исполнять. Мы сели за стол в столовой. Я выжидательно смотрел на парня.

— Я, это… Спасибо сказать хотел. Что отмазали.

— Это называется не так, Игнат. Отмазывают сволочей всяких. А вам дали возможность исправиться.

— Да, понимаю. Спасибо.

— Всегда пожалуйста. Мне не сложно. Сложно будет тебе.

— Угу. Мне уже сложно.

— Что-то случилось?

Игната выперли из общежития. При этом из училища не отчислили, прекрасно понимая, что там парень не задержится и так. Чтобы жить в городе, ему придётся наниматься на работу, хреновую и низкооплачиваемую, а это такое болото, что засосёт — свистнуть не успеешь.

Мысленно я нехорошо матюгнулся. Значит, как ни крути, а ещё какой-то угол в городе снимать придётся. Серебряков ругаться будет… Разве что тайком от него. Но тогда может обидеться.

Пока я думал, Игнат выдал свои соображения по данному поводу.

— А вам прислуга не нужна?

— Прислуга? — озадачился я. — Вопрос, конечно, сложный… Погоди, ты наняться, что ли, хочешь?

— Ну, да. Я по хозяйству могу…

— Да какое ж тут хозяйство, в городе.

— Кучером…

— Нет у нас лошадей. Не хочу я. За ними следить, кормить, лечить, убирать.

— Я это всё могу делать!

— Да, но я за это не хочу платить.

— Я и бесплатно могу.

— А кони тоже бесплатно появятся? И корм у них бесплатно образовываться будет? Нет, Игнат, ерунду предлагаешь, не нравится. Дай мне подумать, я устрою.

— Я и по дому могу что угодно делать.

Я только головой покачал. Конечно, Игнат в доме был нужен как пятое колесо в велосипеде, но отказывал я ему не поэтому. Парню семнадцать лет. А моей горячо любимой красавице супруге — двадцать. В Таньке я ни на минуту не сомневался, однако такое соседство здоровью Игната на пользу не пойдёт уж точно. Ни физическому, ни психическому. Временно перекантоваться — одно дело, но на ПМЖ с зарплатой заезжать — бред. Свою жизнь надо строить. Как-то.

Получив вожделенный чай и согрев им своё основательно промёрзшее нутро, я развернул лежащее на столе «Лезвие слова» и уже очень скоро заорал в голос.

— Что с вами⁈ — всполошился Игнат.

— Плохо мне, Игнат! Помираю.

— Доктора позвать?

— Я доктор! Что случилось, кто умирает?

— Я умираю, доктор.

— Но… Но я же только психиатр!

— Так я от душевной боли умираю, облегчите её!

— Поделитесь со мной!

— Охотно. Вот, читайте.

И доктор, взяв газету, прочитал заголовок поэтической странички: «Песни мёртвых». Небольшой текст от редакции предуведомлял читателей, что сие есмь творения небезызвестных гомункулов, проживающих в подвале академии на Пятницкой. Стихотворения были похожи друг на друга как десять капель воды. Каждый гомункул написал по два, или же по стольку отобрали для печати.

Что смысл жить, когда в конце

Лишь смерть и тлен, и разложенье?

И далее в таком же духе.

— Господи, ужасы-то какие печатают, — пробормотал доктор, дочитав до середины. — Я не хотел выпить… Но, наверное, выпью.

Покосился на меня и добавил:

— А впрочем, наверное, не выпью. Вот так вот: не хотел не выпить, а всё ж таки не выпью… Тьфу ты. Запутался.

— В чём я не могу вас осуждать, доктор. Вот скажите мне, как психиатр психиатру, разве это нормально, стихи такие писать?

— Для юноши, вот такого вот, я бы сказал, нормально, а то и вовсе обязательно.

Игнат, заинтересовавшись, подвинул газету к себе.

— Не соблазняйтесь, господин Догадкин, — усмехнулся я. — Чтобы продавать подобное, вам нужно быть ожившим мертвецом. Иначе никому интересно не будет.

Игнат вздохнул. Может быть, у него и существовали какие-то такие стихи. А если надолго тут останется, то в них рано или поздно начнёт фигурировать некая загадочная огненноволосая разбивательница сердец. Нафига нам эти муки, спрашивается.

— Доктор, а что бы вы посоветовали юноше, который пишет подобное?

— Бабу, — решительно сказал доктор.

— С этим определённые морально-этические сложности.

— Тогда — работу.

— М?

— Безделье — мать всех пороков. И даже вот этого вот самого, — потрогал доктор пальцем газету.

Я долго думал, как повлиять на эту ситуацию, и, наконец, решил не влиять никак. В конце-то концов, я ставил себе задачу сделать мертвецов медийными личностями, чтобы за ними с интересом следил весь народ? Ставил. Задача выполнилась, как всегда, с минимальными моими трудозатратами? Выполнилась. Ну и всё…

Оставался, правда, скользкий момент. Осужденный на психиатрическое лечение Акакий Прощелыгин поселился в подвале академии и, судя по всему, уходить оттуда не собирался никогда. Мертвецы, увидевшие в нём гуру, тоже прозрачно намекали, что не обрадуются, если гуру попытаются забрать.

Категорически пришла весна. Прилетели какие-то птицы, что-то спели, и снег растаял. В подвал начали течь поначалу робкие, но набирающие всё больше силы ручейки студентов.

— Александр Николаевич, я бью тревогу! — ворвалась в мой кабинет Кунгурцева. — Вы имеете представление, что творится в подвале?

— Немного…

— А я имею много представления! Там, вообразите, сформировался поэтический кружок!

— Давайте засыплем их какими-нибудь пестицидами.

— Ситуация вышла из-под контроля совершенно!

— Помилосердствуйте. Она никогда и не была под контролем.

— Почти весь первый курс пишет стихи, все одеваются в чёрное и воображают себя невесть чем! Наша академия пропитана духом декадентства!

— А это плохо? Нет, вы не смотрите на меня так, мне-то кажется, что плохо, но я всегда боюсь, что вдруг я окажусь предвзят…

— Это ужасно, Александр Николаевич. Это хуже, чем летающий гроб! Таких отвратительных стихов я не читала никогда в жизни, и даже в юности не писала подобного.

— Это, простите уж, чистой воды вкусовщина.

— Вкусовщина, вы говорите? — Кунгурцева бросила мне на стол глухо стукнувший бумажный пакет. — А это, по-вашему, что? Тоже вкусовщина? Полюбуйтесь! Изъято у первокурсника.

Я заглянул в пакет, наивно надеясь увидеть там какие-нибудь вкусные печеньки, и разочарованно вздохнул.

— Александр Николаевич, вы что, рассчитывали увидеть там печеньки⁈

— Что⁈ Нет! Как вы подумать могли! — отшатнулся я от пакета.

Внутри лежал револьвер.