В тот день, когда Акакий Прощелыгин был торжественно введён в подвал к мертвецам, я, признаться, выпустил ситуацию из поля зрения, в чём некоторым образом каюсь. Но меня отвлекли дела поистине великие: Серебряков получил выправленное по всем правилам разрешение на ментальную магию для господина Гнедкова.

В оперативной квартире мы собрались небольшим составом: я, Серебряков, Гнедков и Жидкий. Фадей Фадеевич смотрел на нас с Серебряковым сумрачно.

— К чему здесь ваше присутствие — решительно недоумеваю.

— Я наблюдатель от магической управы, — сказал Серебряков. — Буду всё контролировать.

— А я мышка-норушка, пустите меня в теремок, много места не займу.

— Александр Николаевич, мы тут собрались на серьёзное мероприятие!

— Александр Николаевич просит передать, что он мысленно с вами.

— Ч… Что значит, просит передать? А вы тогда кто?

— Мышка-норушка, сказано ведь.

Несколько секунд попыхтев, Жидкий высказался контринтуитивно:

— Завтра суд, и этого вашего Кузьму я посажу!

Я только скромно улыбнулся, зная, что все нужные документы, ходатайства и деньги уже переданы суду и потерпевшим. Деньги, разумеется, только потерпевшим, суд денег не брал, да мы и не предлагали. Всё остальное было в руках Господа.

Будучи магом Ананке, я буквально каждый день думал о том, чтобы воспользоваться своими имбовыми способностями и причинить всем добро: мертвецам, Кузьме, Гнедкову, да хоть бы даже и Черёмухову. И каждый день говорил себе твёрдое «нет».

Причин было две, какая главная — даже не знаю. Первая: я просто не считал правильным вмешиваться в течение жизни сверх того, что уже натворил, а натворил я немало, и последствия этого мне придётся расхлёбывать до конца дней своих, на что я, впрочем, не жалуюсь.

И вторая: Елизавета Касторовна теперь знала меня и, теоретически, в любую секунду могла незримо за мной наблюдать. Разумеется, мы этот момент обсуждали с Диль, и та заверила меня, что невидимое присутствие чужого фамильяра четвёртого ранга почувствует за версту. Но Диль, к сожалению, не всегда обреталась рядом со мной, как привязанная. У неё было множество дел. За одну только прошедшую неделю она провела пять интенсивных тренировок по футболу, вырыла колодец, построила дом, сложила каменную печь, сделала каталог для мертвецов и помыла полы в доме.

В общем и целом, магия Ананке оказывала на мою жизнь исключительно благотворное влияние. Да, я почти перестал ею пользоваться, но всё же приятно было осознавать, что в случае чего могу… всё. Буквально. Как говорили великие: «Весь мир в труху. Но потом». Мысль эта грела и успокаивала, что бы ни творилось вокруг. С другой стороны меня грела и успокаивала Диль. И, в целом, жизнь моя благодаря этим двум явлениям представляла собой весьма-таки сносную штукенцию.

— Господа, предлагаю всё-таки начать, — привлёк к себе внимание Гнедков.

Он поставил бутылку с корабликом на столик посреди комнаты. Все мы почтительно разошлись по сторонам, ожидая эффекта. Гнедков закрыл глаза, держа одну руку на бутылке. Губы его зашевелились, и я не мог понять, то ли он читает заклинания, то ли просто что-то бормочет от напряжения. А напряжение было немалым — на лбу немедленно выступила испарина.

— Господа, стыдно просить помощи, но мне бы не помешал накопитель. Своего нет, до сего дня не имел разрешения оным владеть.

— Конечно. — Я стащил с руки свой браслет и протянул Гнедкову. После чего с торжеством посмотрел на Жидкого. — Видите, сколько от меня пользы?

Фадей Фадеевич только закатил глаза. Не было у него аргументов против моих железобетонных доводов. Не бы-ло.

— Благодарю-с. — Гнедков надел браслет на руку. — Сейчас точно получится.

Он вновь закрыл глаза, положил на бутылку руку и забормотал. Браслет начал светиться, отдавая энергию. Мигнула пару раз и бутылка, корабль в ней сделался похожим на корабль-призрак.

Гнедков, дёрнувшись, вытянулся в струну, как будто бы даже сделался выше обыкновенного. Глаза у него раскрылись и засветились ярко-голубым светом, как у того бандита Гриши, что мы встретили у Источника.

— Я вижу снег, — сипло сказал он.

— Ну, прекрасно, — буркнул Жидкий. — Значит, Старцев там, где зима.

— Вы бы, Фадей Фадеевич, придержали свой скепсис, — прошептал я. — Круг уже сузился на самом деле. Далеко не везде в настоящее время зима, а даже там, где календарно она самая, вовсе не обязательно лежит снег. Например…

Я хотел сказать про Краснодар, но вовремя спохватился, что до революции в моём мире город назывался иначе. Хотел сказать «Екатеринодар», но задумался, какая такая Екатерина, когда Димитрий… В результате совсем запутался в своих мыслях и ограничился простым:

— … например, на юге России.

— С тем же успехом он может быть в Антарктиде, — продолжал ворчать Жидкий.

— Какой вы всё-таки невыносимый скептик, циник и пессимист, Фадей Фадеевич.

Неизвестно почему, Фадей Фадеевич явственно устыдился и не стал продолжать дискуссию, даже взгляд потупил.

— Вижу деревья, — продолжал вещать из транса Гнедков.

— Вот, уже Антарктиду вычёркиваем, — сказал я, окончательно припечатав несчастного Жидкого.

— Также я наблюдаю женское исподнее.

— Оу… — Тут я не нашёлся с комментариями.

— Оно висит на верёвке рядом с мужским исподним. Верёвка же натянута между двумя деревьями.

— Продолжайте, — сказал я то единственное, что только можно было тут сказать.

— Я медленно снимаю женское исподнее…

— Очень хорошо, Константин Евлампиевич, не торопитесь.

— Оно твёрдое от мороза. Я бросаю его в деревянный таз. Теперь снимаю мужское исподнее. Бросаю в таз. Стукается. Верёвка осталась совершенно голой. Я трогаю её пальцем, ощущаю её грубые волокна… Теперь я подхожу к ней вплотную и горлом примеряюсь…

— Ну, блеск, он теперь вздёрнется, а где его искать — поди знай, — буркнул Жидкий, прикрывая глаза ладонью.

— Меня окликнули, — вздрогнул Гнедков. — Я поворачиваюсь и вижу женщину… Господи, это Помпеева. Лицо чрезвычайно злое. Достаёт из таза мужское исподнее и бьёт меня им по голове в прыжке. Называет бестолковой оглоблей. Забирает таз с женским исподним и быстро идёт обратно в дом…

— Что за дом? — насторожился Жидкий, глянув на Гнедкова сквозь пальцы.

— Бревенчатый деревенский дом. Вокруг видны и другие дома…

— Они в какой-то деревне, — сделал вывод Серебряков. — Очень интересно, в какой…

— Здесь что-то странное…

— Говорите, господин Гнедков, говорите!

— Я вижу скалу… Или вулкан. Каменное… Нет, это не природное образование, слишком уж правильная форма. Оно возвышается надо всеми домами…

— Не-е-ет, — простонал я. — Ну вы что, издеваетесь? Опять⁈

Гнедков моргнул, и его глаза обрели обычный человеческий цвет.

— Александр Николаевич, вы узнали местность?

— Ну разумеется, узнал. Это Бирюлька, будь она трижды неладна. А та скала, которую вы видели, это стенка вокруг Источника. В той деревне большинство домов пустыми стоят, только несколько заняты учёными. Какой чёрт их туда понёс-то вообще?

* * *

Старцевых взяли на следующий день. С моей лёгкой руки об операции узнал Кеша, и вместе с опергруппой выдвинулся журналист, который всё видел и талантливо описал. В понедельник мы с мертвецами с огромным интересом читали большую статью в «Лезвии слова». Читал вслух я, а мертвецы внимательно слушали.

— «Деревня Бирюлька встретила нас гробовым молчанием, да редкими дымками, поднимающимися к бесстрастному небу из немногочисленных труб. Вечерело. Умиротворённая атмосфера деревенской идиллии наполняла трогательной пасторальностью наши суровые сердца, но скоро хрустальная тишина раскололась яростными звуками громоподобных выстрелов».

— Вот, пожалуйста, — перебил меня Акакий Прощелыгин, — послушайте, как один из этих солнечных деток тужится показать себя чем-то большим, нежели газетный бумагомарака. Наверное, он мнит себя писателем, литератором. Бездарная посредственность, которой никогда не хватит ума даже осознать свою бездарность и свою посредственность.

— Точно говоришь, — кивнул с важным видом Михей, и все остальные мертвецы, собравшиеся в одном из подвальных помещений, закивали молча.

Я окинул их задумчивым взглядом и продолжил чтение.

Статья и вправду была слишком раздута. Как мне объяснил Кеша, ответственный за страницу с ребусами и кроссвордами ушёл во внезапный и скоропалительный запой, пришлось как-то компенсировать в последний момент. Вполне приличную заметку раздули практически в два раза, едва ли не к каждому существительному присобачили эпитет и даже умудрились в середине нативно вписать рекламу шампуня: «Плачевное состояние так называемой причёски неуважаемой госпожи Старцевой, когда её вели в монументальную карету истинного правосудия, заставило нижеподписавшегося свидетеля сих значимых событий с благодарностью вспомнить шампунь „Богатырь“, дожидающийся его дома. Шампунь, благодаря которому волосы остаются сильными, легко расчёсываются, а также обретают сдержанный вдумчивый блеск».

Свидетель сих значимых событий, кстати говоря, прочитав в готовой газете то, во что превратили его текст, молча вышел из редакции и направился в гости к сочинителю кроссвордов и ребусов. Кеша теперь натурально рвал волосы, не зная, чем и кем затыкать сюжетные дыры в следующем выпуске. В то время как все остальные сотрудники перемещались по редакции с каким-то загадочным видом. Складывалось впечатление, что они вспоминали двух ушедших в дальнее плавание коллег и думали: «А что, так можно было?..»

Если отжать всю воду и перейти к сухим фактам, то получалось следующее. Старцевы действительно ещё летом приехали в Бирюльку. И пока мы с Танькой, Серебряковым и Дилеммой Эдуардовной предавались полному приключений круизу на «Короле морей», в девичестве «Титанике», они… начали тут жить. Просто и незамысловато, по-деревенски.

Разумеется, жить в Бирюльке абы кому не полагалось. Разумеется, учёные маги, заведующие Источником, донесли эту информацию до Старцевых. В ответ на что Семён Дмитриевич выдал мутную слезливую историю, в которой он спасал от буйнопомешанного мужа родную сестру (Арину Нафанаиловну он представил сестрой). На ходу из пальца высосал все необходимые объяснения: почему нельзя в полицию, почему нельзя пристрелить подонка на дуэли, почему надо жить именно в Бирюльке и проч.

Учёные посмотрели на немолодых загадочных людей озадаченно и пожали плечами. После того как прошлой зимой предыдущая смена облапсердачилась с бандой грабителей банков, наверху сделали выводы, и теперь в каждой смене присутствовало аж два боевых энергетика. Так что ровным счётом никакой опасности от Старцевых не ждали. Да и не было её, этой опасности.

Избавившись от Прощелыгина, Старцевы хотели попасть на вокзал, но не доехали, так как все подряд экипажи впереди проверяла полиция и образовалась пробка. Искали, ясное дело, Прощелыгина, Старцевы на тот момент даже в розыске не были, но они об этом не знали и перетрухнули. В город нельзя, на вокзал не получается. Развернулись и помчали, загоняя лошадей, в слабо изученное загородное пространство.

Учитывая плачевную судьбу, постигшую станцию, у Старцевых не было иного выбора, кроме как завернуть в Бирюльку. До Барышниково было далековато. Приехав же и переночевав, Старцев решил, что места лучше переждать бурю найти не получится. Им в любом случае грозило жить в какой-нибудь деревне. Однако любая деревня характерна тем, что каждый новый человек там на виду, особенно такая орясина как Старцев.

В Бирюльке же обитателей было всего ничего, их мало что интересовало, кроме Источника, а новости доходили сюда через пень колоду. Продукты в основном привозили из Барышниково. Иногда привозили зачитанную газету, а иногда не привозили. Поскольку дежурили у Источника московские маги, им местные новости были до сиреневой звезды, и как только в местной прессе стали появляться сообщения о разыскиваемых Старцевых, их получалось легко красть.

Никаких перспектив у Старцевых не было. Они полгода врали себе, что всё это временно, а потом они вернутся, и всё будет хорошо. К тому моменту как на них вышел Гнедков, они стали потихоньку понимать, что хорошо не будет, и приуныли. А потом приехала магическая полиция.

Дом окружили. Из окна дома полетели фаерболлы, никому вреда не причинившие.

— Старцевы, сдавайтесь! — проорал, усилив магией воздуха голос, стихийный полицейский маг.

— Старцевы не сдаются! — грянул в ответ Семён Дмитриевич и швырнул в окно вяленую рыбину.

После чего заплакал и сдался.

Выстрелы были художественным вымыслом, ни у кого при себе даже огнестрельного оружия не было. Магия ведь, чего ерундой страдать.

— И этим заканчивается всё, — подытожил Акакий, когда я дочитал статью, уже с трудом ворочая языком чудовищные словесные конструкции. — Добро, зло, свет, тьма… Всё поглощается серой безликой массой, которая неизменно торжествует. Эта масса не терпит ни чёрного, ни белого. Лишь вопиющая и безамбициознейшая серость может бесконечно процветать в ней. Взять хотя бы нашего дорогого Александра Николаевича. Кто процветает, как не он? А где же, скажите на милость, его таланты? Может быть, он трудился в поте лица ради всего, что имеет? Нет. Может быть, Господь осчастливил его каким-то даром? Как будто бы снова нет. Колоссы рушатся, величие их раздражет. Лишь серость, ровность остаётся всегда.

— Да, да, — кивали женщины.

— Верно говоришь, — соглашались мужчины.

Акакий смахнул пальцем пылинку с листа алоэ.

Я посмотрел на печальных мертвецов, на алоэ, на Акакия и сказал, отложив газету:

— Господин Прощелыгин, идёмте поговорим тет-а-тет.

Как только мы с ним вышли на лестницу, ведущую в подвал, я заговорил:

— Послушайте, сукин вы сын, вы что учинили над этими несчастными? Зачем вы загнали их в такие омерзительные глубины ужасной депрессии? Тьфу, я уже сам говорить начал, как в этой статье, надо будет язык с мылом вымыть. Но вопрос вы поняли. Это я ещё молчу о том, что вы имеете наглость поливать меня грязью, что мне хотя и относительно безразлично, однако всё же не доставляет положительных эмоций.

Вопреки самым безумным моим ожиданиям Акакий заговорил, будто вменяемый человек.

— Прошу прощения, Александр Николаевич, я вас не хотел обидеть, я всего лишь делаю то, что вы сами на меня возложили.

— Что же я, по вашему, на вас возложил?

— Давайте говорить откровенно. В жизни смысла — не больше, чем в булавочной головке, да и та долговечнее и полезнее иного человека. Мертвецы осознали тленность своего бытия, но их терзали мучительные иллюзии, будто где-то и у кого-то жизнь лучше. Они полагали, что жизнь отнеслась к ним несправедливо, они роптали на Творца, и от стремления к иллюзорной иной жизни метались между водкой и этими вашими каталогами, не находя счастья ни там, ни там. Им нужно было понять, что сие — лишь первая ступень и помочь сделать следующий шаг. Осознать, что любая жизнь убога и смехотворна, что за стенами этого подвала нет ничего, кроме серости и уныния. И что все, от бездомного нищего до Его Величества государя императора, да продлятся вечность его дни на троне, наполняют дни своего существования наивными попытками отвернуться от страшного зеркала, в котором отражается лишь пустота.

— То есть, вы выдумали всю эту чушь, чтобы им помочь?

— Не выдумал и не чушь, Александр Николаевич. Я сказал им чистую правду, и они это почувствовали. То, что вы называете депрессией, вовсе таковой не является. Они не радуются и не ликуют, осознав, что все поводы для радости и ликований — иллюзорны. Отныне их жизни — осколки великого Ничто. Они презирают всё, созданное людьми, и снисходительно относятся к несостоятельным потугам Творца. Они не пьют, ибо это презренно, и не занимаются бессмысленным покупательством, потому как оно ещё хуже. Они смотрят в глаза Пустоте и ждут, кто моргнёт первым. Я сделал из них людей, Александр Николаевич. Сильных духом и гордых людей, отказывающихся признавать себя нуждающимися и не желающими плясать под дудку нелепых навязанных стандартов. И, предупреждая следующую вашу реплику, добавлю: если вы хотели чего-то иного, то зачем обратились именно ко мне?

Я замер с раскрытым ртом. А Акакий, поправив «надгробие» в горшке, с которым не расставался, молча удалился обратно в подвал.