Как ни странно, пока улаживались все эти дела со Старцевыми и Догадкиными, жизнь не встала на паузу. Она продолжалась. Росла во все стороны, развивалась и ветвилась, не позволяя себе и наполняющим её существам сильно заскучать. В параллель с казалось бы основным действием в подвале академии продолжали влачить своё загадочное существование пятеро оживленцев.

— Вот, держи, Михей, всё как ты просил.

— Это спасибо. — Гомункул сунул бутылку за пазуху. — Это мы потребим.

— Не в рабочие часы только!

— Обижаешь, учитель. Мы дело знаем.

Мы с бывшим мертвецом сидели на ступеньках лестницы, ведущей в подвал, и грустили каждый о своём. Я о том, сколь сложной стала жизнь, а он… А чёрт его знает. Наверное, лучше не вдаваться в такие нюансы.

— Вам вообще в подвале — как? Не грустно?

— Не. Подвал большой. Вот только испытываем некоторый недостаток печатного слова.

— Это вообще не вопрос. Вот, держи, — достал я из кармана прочитанный уже выпуск «Лезвия слова».

— За то спасибо отдельное. — Михей присовокупил газету к бутылке. — Хороший ты мужик. Не то что другие… На кривой козе не подъедешь.

— Аристократы, юные к тому же. Им за водкой и газетами бегать не по статусу.

— Так ты ж сам аристократ. А другой совсем.

— Ну, я… Я — да.

Ответ мой был туманным и допускал многоразличные толкования. Впрочем, Михею, говорившему и думавшему на том великом и могучем русском языке, являющем собою нечто среднее между словом и мыслью, увековеченном графом Толстым в образе Платона Каратаева, этого хватило. Он меня по-настоящему понимал, на каком-то глубинном, общечеловеческом уровне. Поэтому когда Михей предложил спуститься с ним в подвал — я отказался. Всё закончится тем, что меня заберут в вытрезвитель, когда я буду идти за третьей.

— Ты смотри. Я тебе говорю: почётный гость, всегда рады.

— Ну, ежели вдруг как только — так я сей же момент.

— Вот, дельно, дельно.

Михей вздохнул.

— Чего ты? — толкнул я его плечом.

— Веснеет…

— Да февраль ещё не наступил.

— Один пёс веснеет. Природа пробуждается. Своего требует.

— Ну… У вас же там женщины есть…

— Совсем, что ли? — Михей даже отодвинулся. — Мы ж родня!

Пришлось задать несколько уточняющих вопросов, чтобы понять: пятерым мертвецам некроманты в сомнительных целях перетасовали внутренние органы. В результате чего они стали полагать себя кровными родственниками. Определённая логика тут, конечно, была. Спорить я поостерёгся.

— Ну, Михей, тут уж извиняй.

— Да я понимаю.

— С вами вообще всё очень странно вышло.

— И то понимаю.

— Ну и давай уж откровенно: вечно вы в этом подвале отсиживаться не сможете.

— Нам и такая мысль в головы приходила.

— Но я б на вашем месте не беспокоился сильно. Да, конечно, жизнь лабораторной крысы не сахар. Но мы же не в Средневековье живём. В любом случае как-нибудь устроитесь.

Я безбожнейше кривил душой, так как понимал: если кто-то большой и сильный мертвецов отсюда заберёт, то потом мы не узнаем, что с ними случилось. По уму, надо бы добавить мертвецам медийности, чтобы о них знали и переживали решительно все.

И тут на ловца решительно выбежал весьма самоуверенный зверь: началось всё с «Последних известий», журналист которых, невесть на что надеясь, поймал Фёдора Игнатьевича и запросил у него дозволения взять у подвальных жителей интервью.

Фёдор Игнатьевич с мертвецами никак не контактировал и сделал то, что и должен был сделать эффективный руководитель: спустил задачу тому человеку, в чьей ведомости находится объект. То есть, мне.

Я всесторонне изучил вопрос и не сумел себе объяснить, зачем продавать материал левым людям, когда есть свои, прикормленные. У которых я смогу, к тому же, контролировать процесс от и до, при желании. И поехал к Кеше.

— Интервью с мертвецами? — спросил тот, сидя у себя в кабинете, как всегда, в полнейшем угаре, с всклокоченными волосами и красными глазами, что выгодно отличало его от холёных и ухоженных сотрудников «Последних известий». — Эксклюзив? Утереть нос «Известиям»? Хм… А в чём подвох?

— Денег надо будет заплатить.

— Вам? Охотно!

— Мне не надо…

— Академии? Понимаю, всё оформим официально…

— Да и академия уж как-нибудь переживёт. Гомункулам. У них есть определённые желания, некоторые потребности. Так что, я считаю, будет справедливо, если деньги получат они.

— А сколько?

— Как договоритесь.

Договариваться Кеша отправился лично. Собственно, из одной торговли с Михеем уже можно было сделать потрясающий материал. С видео, разумеется, лучше бы пошло, но и в тексте вполне себе. Этот материал ещё и большое научное значение мог иметь, ведь мертвецы представляли собой огромный интерес для некромантов как минимум.

Денег хозяйственный Михей запросил немало. Кеше пришлось основательно залезть в бюджет организации, но он, хоть и изображал поначалу безбожно ограбленного бенефактора, в итоге остался очень довольным. После того как материал вышел, тираж газеты увеличился многократно. Теперь «Лезвие» читал весь Белодолск, от мала до велика. Возились газеты в деревни и даже в не столь отдалённые городки, своя пресса в которых была даже менее интересной и востребованной, чем школьная стенгазета в эпоху социальных сетей.

Иннокентий Смирнов. В чём вы видите смысл своего существования?

Мертвец Михей. А ты?

ИС: Прошу прощения?

ММ: За что? Ты же мне покуда не нагадил.

ИС: Не понял вашего вопроса.

ММ: В твоём-то существовании какой смысл?

ИС: Ну, я… Я — человек.

ММ: Дык, и я человек.

ИС: Ну, вы же мертвец.

ММ: Чёй-та? Сердце бьётся, кровь текёт.

ИС: Ладно, оставим эту тему. Как вы сами себя называете?

ММ: Я — Михей, сказано ж.

ИС: Это имя. Ну а как вы в общем о себе говорите? Вот я — человек, мы — люди. А вы?

ММ: И мы люди.

В таком духе интервью, которое тщательно стенографировала Диль, продолжалось примерно полтора авторских листа. Нам всем потребовалось основательно потрудиться, чтобы склепать из материала нечто динамичное, бодрое и интересное. Потому как, увы и ах, но всё, что гомункулы могли рассказать о себе — это: «Живём в подвале, ведаем инвентарём, вот, к примеру, двухпудовая гиря». Михей постоянно рвался перечислять инвентарь, находящийся в их ведении, особо он почему-то гордился гимнастическим бревном и импортными козлами. Впоследствии он очень возмущался, что все эти упоминания («Самую мякотку!» — как он выражался) при публикации выпустили.

Я Михея понимал. Подвал был его миром, другого он не знал, а потому гимнастическое бревно и вправду являло собой выдающийся повод для разговора. Однако читающее население Белодолска было в этом никак не виновато.

Получив деньги, мертвецы погрустнели ещё больше. Что делать с деньгами в подвале? Нечего. Кого попросить сгонять в магазин? Некого. С пониманием относился только я, но даже до меня масштаб проблемы докатился сравнительно поздно — мертвецы к тому времени приуныли уже совершенно и просили водки буквально каждый день.

Я, разумеется, прочёл им лекцию о вреде спиртного, но в устремлённых на меня мрачных взглядах было столько безысходности, что где-то на середине лекцию пришлось свернуть и идти за водкой. Но после очередной бутылки угрызения совести победили, и я собрал консилиум у себя в кабинете. Явились всё те же лица: Леонид, Стефания, Боря, Стёпа.

— Кунгурцева сказала, не придёт, — сказал вошедший последним Леонид и закрыл за собой дверь.

— Чем мотивирует отказ?

— Дела, работа…

— Чем только люди ни отговорятся, лишь бы не страдать со мною всяческой ерундой… Нет, должность испортила Анну Савельевну. Я разочарован.

Леонид развёл руками, сел и уставился на меня выжидающе. Я вручил ему чашку с кофе.

— Дама и господа, у нас проблема. В подвале спиваются мертвецы.

— Так может быть, не надо носить им водку? — предположил Леонид.

— Это простое решение, а простое решение правильным быть не может. Если я перестану носить им водку, они будут спиваться без водки.

— Как это? — удивилась Стефания.

В новом полугодии её постигли некоторые изменения. Она, видимо, решила, что пышная причёска а-ля одуванчик морально устарела и пора обратиться к неувядающей классике. Всё своё великолепие она безжалостно собрала в хвост и перевязала лентой. Теперь все мало-мальски знакомые люди заимели обыкновение замирать перед Стефанией и задумчиво смотреть, а на просьбу объясниться отвечали невразумительно. Все, кроме меня.

Я тоже замер сейчас и уставился на свою ученицу долгим тяжёлым взглядом.

— Александр Николаевич, почему вы так смотрите⁈ — возмутилась девушка.

— Я пытаюсь совместить ваш новый образ с тем, что запечатлелся в моей памяти. Для этого нужно взять наполнение из старого и придать ему внешность нового. Задача тяжёлая, кропотливая, прошу не мешать.

Стефании было под моим взглядом неуютно. Она ёрзала на диване, хватала за руку Борю и даже краснела с совершенно непонятными мне целями.

— Что? — спросил я через несколько минут.

— Ч-что?

— Что вы спросили?

— А… Я уж было запамятовала… Ах, да! Как можно спиваться без водки?

— Умозрительно, разумеется. Идеально.

— По-прежнему не понимаю.

— Чему вас только учат… Ну, вот, смотрите.

Я подошёл к столу. Взял невидимую бутылку, налил невидимой водки в невидимый стакан. Поднял этот стакан, выдохнул, выпил залпом. Поморщился, поднёс к носу рукав и шумно втянул воздух.

— Бр-р-р! — содрогнулась Стефания.

— Водка реальная ограничена своими объективными свойствами, — пояснил я. — У разума же границ нет. Он всесилен. И личность, направленная сама против себя, достигнет деградации без костылей скорее, нежели с ними.

— А от нас что нужно? — подал голос Боря Муратов.

— Требуется понять, как наполнить жизнь гомункулов смыслом и светом! Ну же! Попробуйте думать, как бывшие мертвецы, запертые в подвале, работающие кладовщиками!

Все погрузились в напряжённые размышления. И только Стёпа Аляльев, глядя куда-то в сторону и прозревая иные, не видимые нам миры, тихо сказал:

— Я был таким мертвецом…

— Действительно? — повернулся я к нему.

— Да… Я знаю, каково это — сидеть в сыром подвале среди опостылевших стен. День за днём выполнять кажущиеся бессмысленными действия. Стремиться сердцем за границы тюрьмы, но знать, доподлинно знать, что там будут лишь холод и боль разочарования. Да, я был таким мертвецом.

— И что же вас спасло?

— Время. Время пришло, и я увидел, что все эти стены — лишь в моей голове. Тогда я стал свободным. Но навсегда запомнил, откуда я вышел.

Кроме Стёпы никто не придумал ничего толкового. Аляльевская мудрость же хоть и впечатляла, но казалась мне не слишком подходящей к сложившейся ситуации. Поэтому я, вздохнув, начал действовать в соответствии со своим принципом. А именно — призвал Диль и вручил ей кипу бумаги.

— Пробегись по магазинам.

— По каким, хозяин?

— По всем. Готовой одежды, игрушек, канцелярским, книжным. Продуктовые не забудь. Рестораны, кафе, где дают навынос. Составь списки самых интересных, на твой взгляд, позиций. Формат следующий: рисунок товара, название товара, краткое описание, цена. Я не слишком гружу?

— Нет, это ерунда, управлюсь за пару дней.

Диль не преувеличила. Когда я увидел, с какой скоростью она создаёт фотографической реалистичности картинки, у меня дух захватило. Карандашей только много потребовалось, они улетали один за другим. Зато на третий день я вручил озадаченному Михею получишийся талмуд, который Диль от нефиг делать ещё и переплела.

— Это чего?

— Это, Михей, маркетплейс.

— Ась?

— Будь здоров.

— Не чихал вродь.

— И не надо. Болеть — последнее дело. Выбирайте товары, делайте список. Список — мне. Я остальное устрою.

Расчёт мой оказался верным. У мертвецов появился совершенно новый азарт в глазах, и списки потекли.

— Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! — радовался я, собрав очередное заседание в своём кабинете. — Алкоголизм успешно побеждён консьюмеризмом. Денег сие увлечение требует больше, однако оказывает менее пагубное влияние на здоровье. У нас появились время и пространство для манёвров. Кстати говоря, Анна Савельевна, я очень рад, что вы почтили нас своим присутствием.

— Я приношу извинения за то, что столь дерзко пренебрегала своим настоящим призванием, отдаваясь незначительной работе. Надеюсь, вы меня простите, Александр Николаевич. Я принесла вишнёвый пирог.

— Вы прощены.

— Только ножа у вас, кажется, нет…

— Позвольте, я порежу магией мельчайших частиц. Впрочем, нет, лучше вы, Борис. Справитесь — и можете не приходить на экзамен весной.

Пока Боря терзал пирог силой мысли, я продолжал развивать свою мысль.

— Дамы и господа, нам нужны конкретные шаги, а не общефилософские рассуждения. Ну, задумайтесь же, что делает нашу жизнь сносной и даже интересной?

Мрачный и задумчивый Стёпа, подумав, изрёк:

— Мне помогла охота на изюбря. Отец взял меня с собой внезапно. Я не хотел, отказывался, но он настоял. Это была моя пуля. И когда я заглянул в потухающие глаза зверя, мне показалось, будто внутри меня тоже что-то умерло в этот момент. Что-то детское, слабое, наивное и невинное. Но после этого стены начали исчезать.

— Вытащить гомункулов на охоту? — задумался я.

Анна Савельевна откашлялась с возмущением. Охоту она осуждала решительно, однако высказалась в несколько ином ключе.

— Давайте не будем забывать, пожалуйста, что господин Аляльев говорит о метафорических стенах и метафорическом подвале.

— Метафорические стены, — возразил Стёпа, — настолько же хуже реальных, насколько метафорическая водка опаснее настоящей. Что нам как будто бы доказал в прошлый раз Александр Николаевич.

— К сожалению, прошлое заседание я пропустила. Однако рискну предположить, что ситуация наших гомункулов всё же несколько отличается. Им нужно обрести смысл существования.

— И как? — фыркнул Леонид. — По этому вопросу написаны тома философских книг. Вручить им всю сию литературу?

— Отставить! — возмутился я. — У них тогда на водку вообще все деньги уйдут.

— Да нет же! — рассердилась и даже притопнула ногой Анна Савельевна. — Зачем настолько глубоко копать, чтобы обязательно дело дошло до водки? Достаточно найти каждому из них призвание. Настоящую работу. Дело, в котором получится отыскать себя. Вот вы, Александр Николаевич, вы — учитель. Это ведь то, что заставляет вас каждый день подниматься с постели?

— Н-ну-у-у…

— Разве я не права?

— Нет. Я не так уж люблю работать. Для меня это скорее… Ну, не знаю. Отдых от безделья. Безделье, видите ли, разлагает душу. Поэтому мне надо временами что-нибудь такое исполнять… Святый Боже, Борис, ну что вы такое натворили с пирогом⁈

— Прошу простить… Но его всё ещё можно есть ложечками.

— Н-да… От экзамена вы не освобождаетесь. Переоценил я вас!

Боря расстроился не сильно. Превращённый в вишнёвую кашу пирог всё же остался вкусным и обладал волшебной способностью поднимать настроение.

— Ну и как же нам раскрыть потенциал добровольно запертых в подвале мертвецов? — спросил я, облизав ложку после трапезы.

— Наверное, нам нужна помощь, — сказала в задумчивости Стефания. — Человека, который знает, каково это — найти себя в крайне стеснённых обстоятельствах…

* * *

Поскольку в психлечебнице по-прежнему не удовлетворили наши требования, мы продолжали бастовать. Мне дважды приходило по почте уведомление об увольнении. Я не сдавался и продолжал, стиснув зубы, ничего не делать. В третий раз прислали документ, аннулирующий увольнение и сообщающий, что я восстановлен в должности. Однако, как выяснилось, администрация схитрила и запретила сотрудникам бесплатно питаться в столовой. Забастовка вспыхнула с новой силой.

В честь этого всего Акакий Прощелыгин продолжал обитать в обыкновенной больничной палате, где проводил дни, глядя на свою могилу в горшке с алоэ. После всего пережитого Акакий сделался крайне отстранённым и спокойным. Таким же спокойным был приставленный к нему полицейский агент. Прощелыгина, как преступника, полагалось охранять. Работёнка была непыльной, медсёстры — симпатичными, зарплата капала, и полицейский не жаловался совершенно. Мне, когда я зашёл навестить пациента, он кивнул, как старому знакомому.

Акакий внимательно меня выслушал. Наверное. Всё время, пока я говорил, он смотрел на алоэ.

— Мертвецы, — сказал он, когда я закончил, чем косвенно подтвердил, что монолог услышан.

— Гомункулы, — поправил я. — Так вернее.

— Жизнь порождает смерть, смерть порождает жизнь… — Губы Акакия тронула нигилистическая улыбка. — Что ж, я готов оказать посильную помощь, Александр Николаевич.