Сам по себе разговор Гнедков не мог слышать, ибо стоял далеко. Да и подслушивать казалось ему, человеку чести, отвратительным. Он и так чувствовал себя прескверно из-за того, что приходится следить, но, в силу каких-то невероятных и трудноосмысливаемых подвывертов аристократической логики, слежка всё же воспринималась менее порочащей честь, нежели подслушивание.

Назимов и Старцев беседовали в парке на лавочке, как два закадычных гетеросексуала, нечаянно встретившиеся в этот прекрасный летний день. Однако Старцев всё испортил. Он открыл портфель и достал оттуда кипу бумаг, превратив вайб солнечной беззаботности в унылую рабочую атмосферу.

Гнедков, несмотря на жару, похолодел. Он прекрасно понимал, что это за бумаги. Те самые документы, что Старцев позаимствовал у него в столе. Никакого шантажа не будет, по крайней мере, не сейчас. Но сверхсекретные данные попадут в руки Назимова! Ладно Старцев. Однако посвящать в правительственные тайны ещё и этого выскочку мещанина⁈ Нет, такого Гнедков стерпеть не мог.

«Я, Александр Николаевич, тогда не то чтобы всё просчитал. Но, поскольку вы за время беседы уже показали себя сведущим в игре, то должны понимать: бывают такие ситуации, особенно в цейтноте, когда ты просто видишь необходимость пойти на огромную жертву, зная, что жертва сия окупится. Это, с позволения сказать, интуиция, рождающаяся из опыта и глубокого ощущения позиции».

Гнедков не имел права использовать ментальную магию вне академии, да и там был скован миллионом ограничений. Собственно говоря, менталисты потому все как один и шли на секретную службу, что она позволяла им хотя бы изредка дар упражнять. Разумеется, им было обидно. Какие-то попсовые стихийники могут колдовать направо и налево, даже не приходя в сознание, и ничего им за это не будет. А они, менталисты, подобны джиннам — рабам лампы и хозяина. Бывали случаи, когда отчаянно хотелось сорваться с цепи. И иногда менталисты себе такое позволяли.

Вот и Гнедков не выдержал. Он просто взял и долбанул по мозгам Назимову. Тот вскрикнул, подскочил и рухнул без сознания на лавочку. На Старцева атака не подействовала — он, оказывается, надел противоментальный амулет. И уже в этот миг сердце Гнедкова осознало, в какую западню он попал.

Гнедков подбежал к скамейке, кинулся собирать упавшие на брусчатку листы… И обнаружил, что они пусты. А над головой у него раздался зловредный смех Старцева.

Как только Гнедков выпрямился, на него надели наручники. Всё это было засадой.

'Дальше, Александр Николаевич, у меня голова шла кругом. Я ничего не понимал, творился какой-то сюрреализм! Я полагал, что Старцев сдал меня полностью, что о моей безалаберности с документами уже всем известно. Но — нет! Мне предъявили обвинения исключительно в том ментальном воздействии на господина Назимова и требовали объясниться. Вы понимаете? Чтобы оправдаться, я должен был признаться в куда более страшном проступке!

Но не это меня тревожило сильнее всего. А то, что я увидел в голове Назимова, куда во время атаки сгоряча заглянул. Череда ярких картинок. Наша академия закрыта. Потом возобновляет работу со Старцевым во главе. Приходит в полнейший упадок. Старцев на коленях приползает к Назимову, а тот смеётся ему в лицо. Я понимал, что влез в грызню настоящих чудовищ, погрязших в интригах и манипуляциях. Мне было страшно. И я ничего не мог рассказать, потому что рассказывать было нечего! Что я мог предъявить? Свою неприязнь к Старцеву и мечты ректора конкурирующей академии?'

Гнедков точно знал одно: нужно действовать. Для этого необходимо выйти из застенка, в котором его держали. Для этого нужно дать какие-то объяснения. И он, гордо встав перед начальством, сказал, что увидел, как Старцев беседует с конкурирующим ректором, вспылил и накосорезил, в чём искренне раскаивается.

Здесь стоит оговориться, что мир, в котором я ныне обитаю, стоит на весьма специфическом основании. Главная ценность здесь не жизнь, не закон, не ещё какая-нибудь ерунда, но — честь. Да, у чести есть определённые контры с законом, и да, закон нередко побеждает. Но всё же то и дело возникают такие вот специфические ситуации, которые для местных жителей — нечто само собой разумеющееся. Гнедков прекрасно знал, что ему объявят строгий выговор, но — отпустят. Так и вышло. Разве можно держать взаперти благородного человека, который ценой всего встал на защиту академии? Нет, конечно. Вот и отпустили, влепив выговор и предупреждение.

А Старцев, всё дальше отходивший от концепции чести, подобного не ожидал вовсе. И когда к нему явился секундант Гнедкова с требованием сатисфакции, Семён Дмитриевич навалил изрядно кирпичей.

Как и всякий мерзавец, сделавший жизненную ставку на подковёрные интриги, он не допускал даже мысли об открытом противостоянии, и когда эта возможность открылась перед ним, он просто не знал, что ответить.

К несчастью для Старцева тут открылась дверь, и в его дом вошло без стука третье лицо — а именно Помпеева. Вошла и замерла в удивлении на пороге, почувствовав некое напряжение между мужчинами.

Тут у Старцева что-то замкнуло. Он выпрямился во весь свой немалый рост, расправил чахлые плечи и гордо сказал:

— Передайте господину Гнедкову, что я буду ждать его на рассвете, на той поляне, куда студенты ходят призывать фамильяров. Оружие — магия!

Так у не очень осведомлённой Арины Нафанаиловны возникло впечатление, будто именно Старцев вызвал Гнедкова, а не наоборот. Эта версия и ушла в люди.

Дальше происходили уж вовсе отвратительные вещи. Старцев притащился к Гнедкову ночью тайком и буквально валялся у него в ногах, мешая мольбы с угрозами. Если тщательно отфильтровать и структурировать его словесный понос, то получается вот что. Старцев незамысловато хотел жить. Дуэль могла этому помешать. Соответственно, дуэли ему не хотелось абсолютно.

У Старцева были документы, за утерю которых Гнедкова сжили бы со свету. Но проблема заключалась в том, что Старцев эти документы прочитал и понял, что его самого за знакомство с ними также сметут с лица земли и не поморщатся. На то, чтобы обнародовать документы, самому оставшись в тени, у Старцева уже не было времени. До утра он бы никак не успел. Сознавая всё это, он принёс документы Гнедкову, предлагал зарыть топор войны.

Гнедков документы взял, бросил в камин и сжёг молча. После чего повторил время и место грядущей дуэли.

После Старцева пришла Арина Нафанаиловна с деловым предложением большой и чистой любви. Всё, что нужно было сделать Гнедкову, чтобы эту самую любовь заполучить — отменить дуэль. Несчастная Помпеева, наклавшая яиц в две разные корзины, внезапно осознала, что обе вот-вот хряпнутся о землю. Наверное, не надо было их вешать на одно коромысло, но об этом народная мудрость умалчивала, а собственного соображения Помпеевой не хватило. Разумеется, Гнедков её прогнал ссаной тряпкой.

Сама же дуэль для стороннего наблюдателя выглядела забавно. Как вызываемая сторона, Старцев должен был бить первым. И он, словно начитавшийся комиксов мальчишка, метнул в Гнедкова фаерболл.

Ну, в комиксах-то оно красиво, в аниме тоже неплохо работает. Однако в реальной действительности маги-стихийники — это всё же не боевые маги, их драться не учат. Огненный шар разбился о грудь Гнедкова. Сорочка попыталась загореться, но Гнедков брезгливым движением руки как будто смахнул с себя огонь.

— Это всё? — холодно поинтересовался он.

Совершенно запаниковавший Старцев в нарушение всех правил атаковал земляной магией. Что именно он пытался исполнить — так и осталось загадкой. Перед изумлённым Гнедковым из земли выросло нечто, формой своею напоминающее непристойный орган, но при этом высотой с самого Гнедкова.

— По-моему, это ещё одно оскорбление, — озадаченно сказал секундант Гнедкова.

— Ну да, выглядит не очень, — согласился Гнедков.

— А-а-а-а! — заорал Старцев и лупанул магией воздуха.

Вершина его скульптурной композиции лопнула, обдав Гнедкова земляным душем.

— Достаточно, — проскрипел сквозь зубы Гнедков и нанёс свой единственный удар, который на тридцать лет превратил мерзкого карьериста, предателя и манипулятора в чудаковатый и безобидный предмет мебели, на который только что инвентарный номер не повешали.

* * *

— Вот, собственно, и вся моя история, — вздохнул Гнедков. — Вскоре после этого меня арестовали и совершенно справедливо осудили. Однако я отправился на каторгу с лёгким сердцем. Я знал, что более этот негодяй не навредит никому.

Я помолчал. Мне, родившемуся и воспитанному в другой реальности, с другим менталитетом, было дико слышать такие вещи. Человек жизнь свою под откос спустил ради того, чтобы обезвредить одно лишь щупальце, тогда как целый спрут — господин Назимов — оставался здравствовать. Но Назимов был мещанином, вызвать его на дуэль было для аристократа невозможно, а грохнуть просто так — низко и мерзко. По закону же предъявить Назимову было совершенно нечего. В результате — имеем что имеем.

— Безумная история, — высказался я. — Одно непонятно.

— Что же?

— Зачем вы приехали, господин Гнедков? Просто чтобы всё мне рассказать? Вам сильно повезло, что обошлось без ещё одного срока.

— Не считайте меня глупцом, Александр Николаевич. Я пришёл, чтобы помочь найти Старцева.

— Каким образом?

— Ну… Скажем так, если не вдаваться в подробности, то после того, что я с ним сотворил, у меня осталась некая ментальная ниточка, которую не оборвать. Он может как угодно водить за нос магический розыск, но от ментального мага, который проник в самые недра его сознания, ему не скрыться.

— Да вы что?

— Да-да. Есть только парочка нюансов. Мне потребуется разрешение на применение способностей.

— Полагаю, это мы изобразить сумеем.

— И ещё, здесь, боюсь, будет потруднее. Мне нужна какая-та вещь Старцева, с которой он добровольно расстался. Ну, понимаете — не понимаете, наверное, — когда что-то добровольно отдаёшь, с этим как будто бы передаёшь и частичку себя…

— С этим потяжелее. Насколько мне известно, кабинет Старцев покидал без доброй воли…

— Подумайте, Александр Николаевич. Моя ниточка — это уже хорошо, но если у нас будет вторая, то Старцева я легко найду на их пересечении.

И тут я вскочил.

— Так-так? — поднялся и Гнедков, поставив на столик стакан со сливовым соком. — Мне нравится ваш взгляд, Александр Николаевич!

* * *

Следующая неделя выдалась напряжённой. Жидкий выхлопотал Гнедкову для проживания специальную квартиру и обеспечил охрану, включающую даже боевого мага. Серебряков по своим каналам боролся за то, чтобы Гнедкову разрешили в этой квартире использовать магию. На Вадима Игоревича, по его свидетельству, смотрели, будто на буйнопомешанного. Гнедкову вообще не полагалось пользоваться магией, никогда.

Больше всех, разумеется, напрягался я. Я забрал в своём кабинете бутылку с кораблём, что когда-то подарил мне Старцев, и принёс на квартиру к Гнедкову. Ну и… всё.

— Великолепно! — улыбнулся Гнедков, гладя бутылку. — Собственно говоря, мне больше ничего и не нужно… Мы можем начинать.

— Давайте всё-таки подождём разрешения.

— Это… формальности…

— Если плюнуть на эти формальности, вы вновь отправитесь на каторгу. И, может, даже не вернётесь.

Во взгляде, который устремил на меня Гнедков, светилось одно лишь колоссальное: «И чё?» Он уже потратил половину жизни на то, чтобы одолеть Старцева, и сейчас, в шаге от победы, тянуть не видел ни малейшего смысла.

— Господин Гнедков. Потерпите буквально пару дней, — потребовал я. — Мне тоже хочется уже прикончить эту историю, но я не хочу, чтобы у финала был привкус горечи из-за того, что хорошему человеку придётся отправляться в тюрьму или ещё куда. Если вас не беспокоит собственное благополучие — подумайте о моём.

Гнедков вздохнул.

— Кораблик я вам оставлю в знак доверия.

— Хорошо, Александр Николаевич. Я дождусь разрешения. Да только, судя по всему, вряд ли вы его добудете…

Ровно то же самое сказал мне раздосадованный Серебряков, придя следующим вечером в клуб. Я там как раз сидел за ужином с господином Грибковым.

— Чёрт знает что, Соровский! — Вадим Игоревич бесцеремонно плюхнулся напротив меня, рядом с Яковом Олифантьевичем, и махнул рукой официанту. — Стена, каменная стена, буквально! Беда в том, что Старцев опасности не представляет. Был бы какой террорист или хотя бы боевой маг или, там, менталист — другой разговор. Ну а парочка немолодых и не особо сильных стихийников… Попадутся — хорошо, нет — нет. И, признаться, я уже начинаю проникаться этой логикой, к стыду своему. Будьте добры, рыбу какую-нибудь. Весь день почему-то рыбы хотелось.

— Рыба — зверь весьма полезный для костей и зрения, — вставил Грибков. — Сам не люблю, но жена заставляет периодически употреблять. Говорит, в моём возрасте красное мясо уже — увы-увы… Эх, возраст, возраст… Знать бы, когда тебе час предначертан — и вся недолга. Чтобы жить спокойно и не беспокоиться ни о чём.

— Только так и нужно жить, господин Грибков.

— Это вы как аристократ говорите, господин Серебряков.

— Ваша правда. Имею определённые преимущества… Что же будем с вами делать, Александр Николаевич? У меня, признаться, идеи иссякли. Мы можем провернуть всё без разрешения, а вину я возьму на себя.

Да, опять вопросы чести во главе угла. Самому рискнуть — без вопросов, но переложить риск на господина Гнедкова — позор.

— Ладно, будем действовать сверху, — решил я. — Диль!

— Да, хозяин?

— Ты же понимаешь ситуацию?

— Гнедков, Старцев, разрешение на ментальное воздействие.

— Именно. Слетай в Москву, попытайся встретиться с Елизаветой Касторовной, спроси, не может ли она поспособствовать. Скажи, что Александру Николаевичу сильно надо, для очередного подвига.

— Поняла, исполняю.

— Ну, знаете… — покачал головой Серебряков. — Это как муравьёв дубиной глушить.

— Что есть под рукой — тем и глушим. Яков Олифантьевич, ну так что по нашей с вами теме?

Грибков вытер рот салфеткой и вздохнул.

— Сами вы всё хорошо понимаете, Александр Николаевич. Вина — стопроцентная. Вот что можно будет сделать касаемо Кузьмы. Во-первых, возместить все убытки потерпевшим.

— Сделаем.

— Во-вторых, поручиться. Ручательство аристократа, да к тому же такого, как вы — это много значит.

— Устрою.

— Но имейте в виду, что если означенный господин снова что-то слапсердачит, на вашей репутации это скажется прескверным образом.

— Угу.

— Всё это не гарантия, но суд во внимание примет. Теперь что касается мальчишки…

— Да, парень меня больше всего заботит.

— Поскольку он несовершеннолетний и попался впервые, реального срока ему не дадут. Но на учёт поставят.

— Это само собой.

— Трудность вот в чём заключается. Господа сии проживали на квартире, которую им государство выделило. Как потерпевшие… И всё такое прочее. Но после такого вот экспромта уже поднят вопрос о выселении. Что будет означать пренеприятные последствия. Скорее всего, прямо из зала суда подросток отправится в детский дом, придут и за девочкой. Ну а взрослые (при условии, что Кузьма не сядет сразу), если не найдут возможности где-то поселиться, очень скоро сядут за бродяжничество. Впрочем, во время бродячей жизни они себе и ещё статей насобирают.

— Да что ж такое… Обложили со всех сторон.

— Но вы совершенно верно сделали, Александр Николаевич, что явились с этим ко мне. По чудесному стечению обстоятельств ко мне на стол буквально на днях легла бумажечка о присвоении некоей Дарине Кузьминичне Догадкиной ненаследуемого дворянства. Что сие означает, объясняю. Девочка ваша есмь аристократка, причём, уже почти месяц как. Аристократического рода Догадкиных быть не может, однако у неё есть все основания в перспективе выйти замуж за аристократа, и это не станет мезальянсом. Совокупно со званием юная госпожа Догадкина получила и символический клочок земли, на котором можно, впрочем, построить домик и даже, при большом желании, жить, занимаясь хозяйством. Поскольку девочка несовершеннолетняя, этим её имуществом распоряжаются родители.

— И они могут там отстроиться и жить? И никаких детдомов?

— Никаких детдомов, однако до суда нужно справить целый ворох бумаг. Не говоря о том, что построить какое-никакое жильё. А поскольку суд через неделю…

— Клочок этот где находится?

— Недалеко от вашей Бирюльки, место я вам укажу на карте и бумагу предоставлю.

— Насколько капитальной должна быть постройка?

— Я вас умоляю, Александр Николаевич. По закону — хотя бы поставить кривой сарай с каменной печью, да вырыть колодец. Что зимой…

— Будет всё через неделю.

— Через пять дней надо, Александр Николаевич. Через неделю суд, а им уже необходимо заключение показать будет.

— Ну, значит, будет через пять. Спасибо вам за консультацию, Яков Онлифансович.

— Олифантьевич я…

— Прошу прощения, путаюсь…

И тут рядом со столом возникла Диль. Она молча протянула мне императорскую гербовую бумагу. Резким почерком было написано следующее:

«С ведома и согласия Его Императорского Величества Димитрия Иоанновича Рюрикова, я, его уполномоченный фамильяр, Елизавета Касторовна, повелеваю не чинить никаких препятствий подателю сего документа и удовлетворить прошение о предоставлении г-ну Гнедкову К. Е. права на осуществление магического действия в запрашиваемом объёме. В случае успешной поимки г-на Старцева рассмотреть вопрос о присвоении г-ну Гнедкову награды и объявлении благодарности. Документ сей разового действия, у предъявителя изъять и определить в архив».

Документ венчали две подписи. Первая — Елизаветы Касторовны, а вторая, внизу, принадлежала Его Величеству.

— Возьмите, — протянул я бумагу Серебрякову. — Полагаю, пока будете ждать подписанного разрешения, вам ещё и туфли почистят.