Никого из Бекетовых мне заполучить для разговора не удалось. Старшие если и были дома, то наврали, что нет, и не снизошли. А младший, как мне сказали, в последнее время сильно взялся за ум и буквально не вылезает из академии.

— Слышал, хочет сделать некое важнейшее открытие, — сказал начальник охраны, наливая какао мне в чашку. — В подробности не вникал, да меня и не посвящали… А если бы и посвятили, трепать бы не стал.

Начальник охраны был мне самую чуточку знаком. Я его видел позапрошлой зимой, когда он врал, что не хотел грохнуть в яме Назимова с его прихвостнями. Уже тогда мне показалось, что человек это хороший, с сильным и честным характером. Так оно и оказалось. Вот, без церемоний: узнал, провёл в свой флигелёк, сам какао соорудил, да и вообще доброжелательный малый.

— Что ж, дело правильное, — сказал я. — В магии ещё открывать — не переоткрывать. А парень талантливый.

— Всё так. — Начальник охраны сел в кресло в полоборота ко мне — так уж у него кресла стояли.

Вообще, флигелёк производил приятное впечатление. Здесь было две комнаты, одна из которых, закрытая, видимо, являла собой спальню; кухня и удобства. Тут вполне можно было жить на постоянной основе, чем, по всей очевидности, господин начальник охраны и занимался. Он даже с виду казался человеком нетребовательным к бытовым удобствам. Я бы легко представил его живущим в лесу исключительно охотой и собирательством.

— Но, кстати говоря, может быть, это даже и хорошо, что я никого не застал.

— Действительно?

— Натурально. В конечном итоге наверняка мне бы вас и отрекомендовали. Ситуация у меня вот какая, Антон Геральдович. Один не в меру ретивый учёный-анималист меня буквально преследует, шагу ступить не даёт, спать не позволяет: то как кот воет, то петухом кричит. Я поузнавал — выкручивается всё так, что ничего с ним сделать нельзя. Ни по законам чести, ни по законам мирским… Возможно, конечно, его накажет Господь, но это сколько ждать надо…

— На Бога надейся, да сам не плошай, так в народе говорят, — ввернул реплику Антон Геральдович.

— Вот-вот. Поэтому я и здесь. Говорят, у Бекетовых на территории стоит некая магическая защита от незванных гостей. Вот я и хотел проконсультироваться. Насколько уместно сделать что-то подобное у меня на участке?

Начальник охраны вздохнул и в задумчивости отхлебнул какао. Кстати говоря, изумительное какао, берущее за душу не сладостью, а какой-то очаровательной глубиной шоколадного вкуса, этакой густотой и насыщенностью.

— Александр Николаевич, вы сколько до моего флигелька шли, запомнили?

— Минут пять.

— И до основного дома ещё примерно столько же. Если за забором оркестр встанет и начнёт играть изо всех сил, в доме вряд ли побеспокоятся. Вам эту охранку поставить — дело плёвое, но если у вас дом считай на улицу смотрит, а задний двор — двадцать квадратных метров, то, сами понимаете: встанет за забором и начнёт концерт. Другой разговор, что охранку можно по-разному отладить. Если серьёзным образом подойти, то этот ваш учёный разок сунется и мёртвым ляжет. Проблемы нет, к вам формально никаких претензий, вы ведь на своём участке имеете право любую защиту ставить.

Искоса, с этакой хитрецой, смотрел на меня Антон Геральдович, явно проверяя на вшивость.

— Решительное нет, — покачал я головой. — Даже если бы этот человек надоел мне настолько, чтобы убить, по закону подлости как только мы такое поставим, на участок залезет какой-нибудь ребёнок за мячиком. Нет. К тому же, если бы я хотел убить Сицкого, мог бы просто попросить фамильяра, к чему огород городить.

— Так и думал. Ну а базовая охранка только уведомляет. У вас такой амулет будет, который дрожит или даже звенит, как только кто-то забрался…

— Да, имел с такими дело, — вспомнил я, как ловили Старцевых в кабинете Дианы Алексеевны.

— Но в этом смысла не вижу, правду сказать. Я так понял, что когда он приходит, вы об этом и так прекраснейшим образом осведомлены.

— Это точно…

— Но есть иные варианты, Александр Николаевич. Например, то, что у нас называется коптильней.

— Это как?

— Да просто. Дерево на участке имеется? Основательное, с крепкими ветками?

— Есть парочка.

— Работать будет следующим образом. Кто-то проникает, и его заклинанием подвешивает на эту ветку кверху ногами.

— Изящно. А почему коптильня?

— Да потому что висеть там и коптиться может потом сколько вашей душе угодно. Вы, может, вообще на неделю в гости уехали, кто вам запретит. Или сутки не замечали. Оно, знаете, сутки вниз головой повисеть — опыт незабываемый даже для петуха. Но… — Антон Геральдович повторил комбо из тяжкого вздоха и глотка какао.

— Но потом, когда я его освобожу, он просто будет орать за забором…

— Вот вы сами всё и поняли… Сделать можно. Как знать, вдруг господину этого хватит. По крайней мере, он ясно осознает, что ваше нежелание иметь с ним дело — это серьёзно, а не просто набивание цены.

— Сомнительно, что он придёт к таким выводам… Но в любом случае хочется нанести ему хоть какой-то адекватный удар, пока готовится полномасштабная ответка. Как заполучить эту «коптильню»?

— Сегодня в семь вечера могу зайти и сделать. Там всей работы — на пятнадцать минут.

— Прекрасно будет. Тогда я вас приглашаю на ужин.

— Ну что вы… Не хочу беспокоить вас с супругой.

— По этому поводу даже не переживайте. У нас ужинает господин Прощелыгин, так что с беспокойством всё замечательно вне зависимости от вас.

* * *

Господин Прощелыгин действительно ужинал у нас каждый день. Вопрос с завтраками и обедами я также решил: выбил ему у Фёдора Игнатьевича право на бесплатное двухразовое питание в академической столовой.

К своему стыду я сам в этой столовой до тех пор ни разу не был. То домой на обед ходил, то в кафешку неподалёку, а то и вовсе пробавлялся печеньками у себя в кабинете. Столовая же оказалась вполне приличной. Не как в Хогвартсе, конечно, а с адекватным здоровым питанием. Так что боевой дух Прощелыгина изрядно воспрял.

В немалой степени этому способствовало, полагаю, и то, что Настя, наша домработница, бывшая жрица любви, зачастила по вечерам после ужина убегать из дома на прогулки. Я её предупреждал, чтобы была крайне осторожна, так как никто пока не отменял ни Зиновьева, ни Кильки, но Настя, взрослая и самодостаточная женщина, готова была рисковать ради свежего воздуха и, как только уходил Прощелыгин, спешно уносила тарелки и выходила прогуляться.

— Саша, — как-то сказала Татьяна после того как захлопнулась входная дверь, — влюблённый Прощелыгин — это ужасно. Мне кажется, вселенная этого не перенесёт.

— Прощелыгин выше любви, он её презирает. Видишь ли, любовь — это розовая ловушка для детей света, резвящихся…

— Саша, фр!

— Фыркает она. Отстань от парня, у него непростая судьба. Мне кажется, что он заслужил хотя бы что-то безоговорочно светлое в своей жизни.

— Но она ведь…

— С кем не бывает.

— С очень многими, Саша! Со мной, например!

— С тобой случай особый, ты моя жена. Что ж теперь, Прощелыгину век вздыхать об упущенной возможности, а Насте по гроб жизни оплакивать ошибки юности?

— Я не осуждаю, просто всё это выглядит очень дико.

— А мне кажется, что всё у них будет замечательно. Главное, чтобы Настя сумела держать Акакия в ежовых руковицах. Если предоставит всю инициативу ему — пиши пропало.

Танька долго молчала, минут пять. Я давно уж мысленно закончил этот разговор. Как вдруг услышал:

— Думаю, у неё получится.

Придя домой после беседы с Антоном Геральдовичем, я обнаружил адресованное мне письмо с кучей почтовых штемпелей. Адрес был выведен старательными детскими, почти квадратными буквами. Сердце дрогнуло: письмо пришло с Дальнего Востока…

Я немедленно его вскрыл и прочитал:

'Здравствуй, Александр Николаевич!

Пишет тебе гомункул Михей. Добрались мы хорошо. Поезд только надоел до крайности. Жарко, дышать нечем и проводник дурак дураком. Песни петь заставлял, сука такое.

Тута встретили, как ты и обещал. Накормили, поселили. Показали участок. Здоровенный, как сукин сын. На пятерых. Гришка охоте обучился, Матрёна и Агафья по шитью, Богдан рыбалит, а я пошёл на верфь, ибо с первого взгляду полюбились мне корабли.

Дом строим все вместе вечером. Иногда думаем, хотим ли один дом на всех или же пять домов. На всякий случай строим большой. Там видно будет.

Жить здеся гораздо веселее, нежели в подвале. Много свежего воздуха, много дела. И люди все смотрят на нас как на людей, разговаривают по-людски, а не так, будто мы зверушки сказочные. С бабой одной познакомился, весьма довольной осталась, так и ходит с тех пор, обеды носит. Сама справная, добрая. Жениться думаю. У остальных тоже что-то находится.

За чайник особое спасибо передаём. Сразу-то не уразумели, какой подарок добрый, а потом дошло. В поезде чай отвратный, а тут и вовсе почему-то с чаем не сложилось. Местные заваривают листья, ягоды, благо в лесу растёт многое. Выходит вкусно, да только если с чаем замешать — ядрёней получается. Имеется также самогон.

Писать много не буду, не обученый. Пиши ты, как у тебя дела, ежели хочешь. Все передают приветы. Не волнуйся за нас, устроились хорошо, уже целую неделю живём, всем довольны.

Михей'.

Я громко и основательно выдохнул. Из гостиной тут же выскочили Танька с Даринкой, судя по раскрасневшимся лицам, продолжавшие репетировать гимназический бал.

— Что случилось?

— Мертвецы пишут. Из Владивостока. Всё хорошо у них.

— Ну, если даже у мертвецов всё хорошо, значит, у нас точно самая лучшая в мире страна.

— А ты сомневалась?

— Нет, но всегда приятно убедиться. Потанцуй с Даринкой?

— Да из меня танцор как из хлеба пуля…

— И это для неё будет очень полезный навык.

— Н-дя. Для чего ещё нужна жена, как не для того, чтобы поднять тебе самооценку… Ладно, идём, мелочь. Сделаю всё, что смогу.

Антон Геральдович пришёл, как и обещал, к семи часам. Ужинали мы в восемь, так что времени хватило с лихвой. Мы обошли задний дворик, покачали головами. Потом начальник бекетовской охраны достал из принесённой с собою сумки некие амулеты и верёвку. Амулеты ловко рассовал по периметру, наказал не трогать. А верёвку закинул на показавшуюся ему подходящей ветку дерева неподалёку от того камня, на котором любил сидеть кот Сицкий.

— Четыре метра в высоту можете смело рассчитывать.

— То есть, даже если птица…

— Если птица захочет вам досаждать через окно второго этажа — охранка на неё отреагирует.

Мы немного постояли. Потом я задал вопрос, который лишь сейчас пришёл мне в голову.

— А если это будет обычная птица? Или обычный кот?

— На зверей не реагирует.

— То есть, она отличает зверя обычного от обращённого анимага?

— Разумеется. Она ведь реагирует не на внешность, а на дух человеческий. Эти амулеты — штука непростая, в основе там спиритуалистическая магия.

— А домочадцев как обезопасить?

— Я взял на себя смелость устроить так, чтобы все присутствующие в доме под влияние охранки не подпадали. Если потребуется кто-то ещё, то просто берёте вот этот ваш амулет, это ключ, вкладываете тому человеку в руку и сжимаете его руку своей до тех пор, пока не почувствуете тепло. Потом забираете амулет — и всё, он тоже в безопасности. А вот отозвать разрешение уже будет посложнее, тут, если что, меня позовёте.

— Ну что ж, спасибо вам огромное, Антон Геральдович! А теперь пойдёмте в столовую, там, небось, уже началось.

В столовой действительно началось. Настя с доктором закончили накрывать на стол. Прощелыгин заявился буквально только что и с надменным недоумением смотрел на господина начальника охраны. Я их представил.

— Дикое ощущение, — заметил Антон Геральдович. — Я-то вас имел удовольствие лицезреть в прошлом году, однако это были не вы, господин Прощелыгин. Признаться, эти метаморфы меня просто с ума сводят. Самая неприятная магия, на мой вкус.

— Презренная, я бы сказал.

— Ну-у-у…

— Человек, который умеет лишь притворяться другими, не вызывает ничего, кроме жалости и презрения.

— Акакий, вы договоритесь однажды, — не выдержал я. — Давайте вы уже либо всех одинаково презираете, либо не презирайте вовсе. А то вот эта вот сегрегация уже весьма дурно попахивает. Хорошо, что Леонида тут нет, иначе он бы уже на вас набросился.

Редкое дело: Акакий промолчал. Всё-таки этот человек развивался, не стоял на месте.

Молчал он и во время ужина. Ел, впрочем, с аппетитом. А разговор умело поддерживала Дарина. В фокусе её интереса, правда, находился один лишь Антон Геральдович.

— Ах, как удивителен сей перст судьбы! Вы — боевой энергетик, я поверить не могу своему счастью!

— Почему же вас так осчастливливает боевая энергетика, юная госпожа?

— Всё дело в том, что я и сама — боевой энергетик. Но, к сожалению, в силу возраста, ещё не умею пользоваться даром. Мне о стольком хочется вас расспросить! Если, конечно, вы не против…

— Ну что вы, я весь в вашем распоряжении.

— А в училище страшно? — тут же растеряла Даринка весь светский лоск.

— В каком училище, не совсем понимаю?

— В котором боевых энергетиков учат после академии же!

— Ах, это… Это не совсем училище, это военная кафедра. И не после академии, а во время. Нет, вовсе не страшно. Придётся ехать… Ну, довольно далеко от Белодолска придётся ехать, и там учиться воевать. Придётся и побегать, и поработать. Будете учиться командовать. Тяжело, врать не стану, однако ни разу не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь не выдержал. Главное не забывайте, что у вас довольно редкий и полезный дар, а значит, к вам в любом случае будут относиться бережно.

— Благодарю, вы меня изрядно успокоили… Тёть Таня, я молодец?

— Почти совсем молодец, кроме двух реплик. И ещё: если берёшь на себя роль ведущей, старайся уделить время всем гостям. В некоторых ситуациях, если ты проигнорируешь человека, он может расценить это как оскорбление. Или, что ещё хуже, не он, а все остальные.

— Ох, действительно, какая же я глупая… Акакий Звездомирович, вы ведь психокинетик. Скажите, почему вы решили связать свою жизнь с зельеварением?

Акакий вздрогнул. В отличие от Антона Геральдовича, он с детьми разговаривать не умел совершенно и вообще не очень представлял, откуда и зачем эти самые дети появляются. Он диковато посмотрел на застывшую в ожидании ответа Даринку и резко, будто отшивая уличного попрошайку, сказал:

— Потому что зельеварение — это дело моей семьи! Оно у меня в крови! Это — искусство, требующее таланта, внимания и многочисленных знаний.

Мысленно я добавил: «А ещё зелья всегда можно делать на заказ и не умирать с голоду». Но, впрочем, Акакий был достаточно честен. Талант к зельеварению действительно достался ему, пройдя через поколения.

— Какой вы умный, господин Прощелыгин! — умилилась Дарина.

Прощелыгин, как раз пригубивший фужер с водой, поперхнулся и закашлялся.

* * *

Ночью мы уже привычно проснулись часов около двух от дикого вопля. Человеческого. И вполне узнаваемого.

— Я презираю вас! — орал этот узнаваемый голос. — Вы! Вы ничтожны! Знайте, что все слова, что я вам говорил, не значат ровным счётом ничего! О, я рад, что пережил гнусное предательство! Я лишний раз убедился, что человек презренен по своей природе!

— Господин Прощелыгин, да я же недоумеваю сама, что тут такое произошло! Что вы такое говорите, я не маг даже! Помогите!!!

— Хочешь, сегодня я схожу? — флегматично предложила Таня.

— Лежи уж, — проворчал я. — Разберусь.

Разбираться было особо не с чем. Из воплей, а особенно из их источника — а они доносились совершенно отчётливо с заднего двора — было ясно, что Акакия постигла «коптильня». Всё остальное легко восстанавливалось при помощи дедукции с интуицией. А именно: сладкая парочка загулялась допоздна; Акакий проводил даму домой; оказавшись перед лицом неминуемой разлуки, влюблённые решили ещё немного полобызаться в саду. Собственно, всё. Я почему-то не думал, что Акакий будет ходить ко мне в сад.

Нашёл в ящике стола ключ-амулет, зевая, сунул его в карман халата и отправился через чёрный ход вызволять будущего главу кафедры зельеварения.

На улице уже сделалось настолько тепло, что одеваться перед краткосрочным выходом на улицу я не видел ни малейшего смысла. Сад бурно зеленел, не зная рук садовника. Верещали сверчки, верещал Акакий. Вокруг него, подвешенного за одну ногу, бегала всполошённая Настя.

— Извините, — сказал я, приблизившись.

— Александр Николаевич! Что-то странное произошло тут.

— Я знаю, Анастасия Анатольевна, моя оплошность. Господин Прощелыгин, какой способ освобождения вы видите наименее для себя унизительным?

— Перережьте мне горло, пусть вытечет кровь! Раз уж вы подвесили меня, как индейку, так извольте же и дальше действовать в полнейшем соответствии…

— Ну полно вам. Я от всей души приношу свои извинения. Если бы я знал, что вы пойдёте в сад, я бы вам сделал допуск. Но я ведь не знал… Ладно, давайте вас отсюда спустим уже, наконец. Анастасия Анатольевна, принесите, пожалуйста, нож. Да не пугайтесь вы, это для верёвки! Хотя стоп, отставить нож. Спросонок плохо соображаю. Я же маг мельчайших частиц, сейчас так управимся.

Несколько секунд спустя злой Акакий твёрдо стоял обеими ногами на земле и отряхивался, как будто успел замараться. Я протянул ему ключ-амулет.

— Это ещё что?

— Сожмите в руке.

— Вы полагаете, что я ещё хотя бы раз переступлю порог дома, в котором со мною обошлись таким подлым образом?

— Я выражаю на это скромную надежду. Без вас всем будет грустно.

— Нелепость! Все только вздохнут с облегчением, если я покину этот мир!

— Ну что вы такое говорите, Акакий Звездомирович… — пролепетала Настя.

— Господин Прощелыгин, я спать хочу. Понимаю, вам было неприятно. Мне бы и самому на вашем месте было неприятно. Но неприятные вещи случаются, ничего с этим не поделаешь. Я перед вами извинился.

Акакий засопел, в муках рожая какой-то ответ. Но какой — этого мы не услышали.

— Мяу! — послышалось гортанное завывание с нотками весны.

Мы все втроём повернули головы и увидели поодаль, на заборе, горделивый силуэт кота.

— Мяу-у-у-у! — завыл кот ещё выразительнее, осознав, что на него смотрят. — Александр Николаевич, вы серьёзно? Охранная система? В то время как всё человечество в моём лице вопиет, взывает к вам, чтобы вы отбросили мелочный эгоизм и сотворили величайший подвиг во имя науки, вы тратите время и силы на эти защитные сооружения против меня? Я был о вас лучшего мнения. Пробудитесь же! Пробудитесь! Мяу! Мяу! Мяу-у-у-у!

— Что это такое? — спросил тут же забывший об обиде Прощелыгин.

— Это господин Сицкий, — устало махнул я рукой.

— Почему он ведёт себя столь презренным образом?

— Весна…

Несколько минут Акакий ошеломлённо слушал завывания кота. Потом решительно тряхнул головой и сказал:

— Нет, это невозможно. Этого нельзя так оставлять. Под такое ведь совершенно нельзя спать! Я изведу эту тварь.

— Акакий!

— Что?

— Только без фанатизма. Трупы нам не нужны. И возьмите ключ!

— О, не волнуйтесь, трупа не будет! — усмехнулся Акакий очень страшным образом и схватил ключ.

Ложась рядом с уже спящей Танькой, я сообразил, почему Акакий вдруг так ревностно кинулся защищать мой сон. Да в гробу он видел мой сон! В этом же доме спала Настя, вот и всё.

— Наш мальчик взрослеет, — пробормотал я не без гордости.

— Угу, — сквозь сон ответила Танька, имея в виду ребёнка, и я устыдился. А от стыда заснул. Благо Танька заблокировала комнату от звуков снаружи.