Утром все были злыми и невыспавшимися. Кроме, разумеется, Дарины. Этот счастливый ребёнок мог спать даже под звуки работы отбойного молотка, поэтому о ночных происшествиях представления не имел. Но о чём-то догадался по косвенным признакам.
— Дядя Саша, а почему у нас в гостиной сидит лошадка и пахнет скверно?
— Потому… Что⁈
Я в халате слетел вниз по ступенькам, следом за мной торопилась Танька. Бежала осторожно, стараясь не расплескать раньше времени чашу праведного гнева.
В гостиной смердело дешёвым вином, прошедшим через два могучих пищеварительных тракта. Батарея пустых бутылок стояла на полу. В одном кресле похрапывал доктор, в другом — конь. Поскольку поза сидения в кресле для коня была немножко не дефолтной, сохранять необходимое положение туловища помогала верёвка.
Вошедшая вслед за нами Настя вздрогнула, перекрестилась и бросилась отворять окна. Первое же дуновение прохладного ветерка с улицы взбодрило доктора. Он заворчал, потянулся, поморщился и открыл глаза. Увидев мою не очень приветливую физиономию, резко вскочил и вытянулся по стойке смирно.
— Александр Николаевич! Видит бог: я не хотел пить! Это всё он! Он!
Проснулся конь. Задёргался, замахал копытами в воздухе и заржал истерически.
— Господи, да как это⁈ — Доктор в панике забегал вокруг кресла, заламывая руки. — Да кто же это его… А что же делать-то?
В ответ лилось одно только лишь бесконечное «и-го-го».
Поскольку подойти к паникующей лошади не было никакой возможности, я решил взять дело в свои руки. Сосредоточился на верёвке и разделил её на мелкочастотном уровне. Ровнёхонько, никаким ножом так не отрежешь.
С истошным воплем лошадь перевесилась вперёд. Рухнула на передние копыта, задние подогнулись. Кресло кувырком полетело в дальний угол.
Только теперь господин Сицкий начал приходить в себя. Он поднялся на все четыре ноги, помотал головой и по-человечески застонал:
— Спина-а-а…
— А не голова? — уточнил я.
— Нет. Спина! Лошадиный хребет не предназначен для сидения в такой позе, оскорбительной для благородного животного… Вы… наверное, хотите спросить…
— Нет.
— Хотите…
— Не хочу.
— Жаждете узнать, зачем я сел в такую позу. Отвечаю: лошадь очень плохо приспособлена для употребления напитков из горлышка бутылки, и уж вовсе никак не приспособлена для бокалов… У меня заболела шея от постоянных запрокидываний головы, и мы решили… Решили… Полагаю… Полагаю, у вас есть чистая вода?
Я перевёл взгляд на доктора. Тот занимался очень важным делом: стоял на коленях перед совершенно пустой стеной и беззвучно шептал молитвы.
— «…поступил совершенно неприличным образом, буквально выставив меня за дверь, вынудив предпринимать сверхчеловеческие меры дабы разжиться извозчиком…», значит, вот как, а дальше: «…минувшей ночью явился во двор в образе кота и устроил концерт, перебудив весь дом. Впоследствии, обернувшись лошадью, напился у меня в гостиной и уснул, по пробуждении учинив погром. Я считаю такое поведение недостойным не только аристократа, но и учёного и требую применить к господину Сицкому Н. Д. меры. Наказание за неподобающее поведение на ваше усмотрение, но главным образом требую изъять моё имя из всех исследований, отозвать все мои согласия и сделать г-ну Сицкому строгое внушение, что приближаться ко мне и к моему дому впредь ему не следует. Если же он ещё раз позволит себе потревожить меня или домочадцев, уведомляю, что сей же момент напишу заявление в прокуратуру и буду настаивать на возбуждении уголовного дела за, во-первых, преследование, во-вторых, порчу имущества (сломанное кресло) и, в-третьих, нанесение тяжкого морального увечья. Подпись: преподаватель магии мельчайших частиц, граф Соровский А. Н. Дата…»
Секретарь министерства академической магии, закончив читать вслух моё заявление, тяжело вздохнул, отложил бумагу и, сняв очки, посмотрел в окно.
Секретарь был совершенно очевидно лысым — больно уж чужеродно и противоестественно смотрелся на нём кудрявый белокурый парик, контрастируя с синеватыми после тщательного бритья щеками и подбородком. Лет ему было около сорока, встретил меня он вежливо и всем видом демонстрировал неуничтожимое желание помочь. Однако, прочитав заявление, очевидно приуныл.
— Понимаете, Александр Николаевич…
— Вы меня, пожалуйста, извините, но я не хочу понимать. Не в этой ситуации. Я, конечно, в заявлении этого указывать не стал, но ситуация уже обострилась до такой степени, что иной на моём месте уже сделал бы вызов господину Сицкому. К сожалению, в виду определённых непреодолимых обстоятельств, я этого сделать не могу. Поэтому, как видите, искренне пытаюсь решить дело мирным путём. Если же вы уже сейчас мне отказываете в этом, то я прямо отсюда еду к Фадею Фадеевичу Жидкому, и мы с ним обсуждаем, как всё устроить так, чтобы Невелим Диаконович получил максимальный срок за свои выходки.
Я бы, может, и сразу отправился к Жидкому, если бы не был уверен, что доля моей вины в происходящем имеется, и доля, боюсь, огромная. Шлейф последствий за выдачу Зиновьеву медальки «Второй лучший» докатился до меня и обдал брызгами. Морщимся, плюёмся, но вытирать об себя ноги всё-таки не позволяем.
— Александр Николаевич, я вас очень хорошо понимаю, однако беда заключается в том, что ни мы к господину Сицкому не можем применить никаких мер, ни, боюсь, господин Жидкий…
— Не понимаю…
— Вот почему и прошу вас о понимании! Дозвольте я объясню. С господином Сицким случилась беда. Вы, верно, знаете о зоопсихозе?
— Слышал…
— Ну, я объясню, всё же это узкоспециальное. Психическое расстройство, которому подвержены исключительно анимаги. Слишком долго пребывал в животных обличиях и, назовём это так, забыл, как вернуть человеческий облик. Уже лет двадцать как никто не видел Сицкого-человека. Он и раньше-то был не самый приятный в общении господин, а уж после того как его поразил зоопсихоз, он с каждым годом становится хуже. Вы думаете, у меня тут от вас одного такая жалоба? Нет, вон, взгляните, целый ящик ими забит, ваша сверху ляжет. А сделать ничего не можем! Потому как никаких доказательств того, что весь этот дебош учинил господин Сицкий, нет и быть не может. Вы его не видели, опознать вы его не сможете. А он этот нюанс очень хорошо разумеет, я вас уверяю! И такой крик подымет! Что вы его, заслуженного учёного, обвиняете в невероятных гнусностях. Тут уж скорее у вас неприятности будут, Александр Николаевич.
— Послушайте, но ведь это же бред! С такой логикой, получается, любой анимаг может хоть каждую ночь, обернувшись медведем, прохожих жрать, а когда к нему придут, только руками разведёт, мол, меня в лицо никто не видел, и с меня взятки гладки, так, что ли, получается⁈
Тут секретарь загрустил уже абсолютно.
— Вынуждаете меня на полную откровенность… Что ж, справедливо, понимаю. Видите, в чём дело. Когда дойдёт до таких ужасов, о которых вы говорите, разумеется, анимага разыщут и арестуют, но заниматься этим будет не прокуратура и не полиция, а магическая управа. Понимаете, что я говорю? Магическая управа будет заниматься убийствами, грабежами, всяким… таким. Что делают маги. А господин Сицкий ничего такого не делает, он вне их юрисдикции, так сказать.
— Он мне кресло сломал!
— Я уверен, что он прислал письмо с извинениями и чек на покупку нового.
Я гневно засопел, потому как секретарь был прав. Сумма, указанная в чеке, позволяла купить не то что кресло, а целый гарнитур.
— Речь вовсе не о деньгах!
— Я вас же всем сердцем понимаю, Александр Николаевич! И это не фигура речи, а искренность одна лишь, с моей стороны. Но магической управе тут заниматься решительно нечем, а прокуратура не обладает полномочиями призвать за такое к ответу господина Сицкого. И с нашей стороны, что мы можем сделать? Запретить Сицкому к вам приближаться мы не можем, так как у нас нет рычагов давления. Мы можем пригрозить ему отставкой, но и он, и мы прекрасно понимаем, кто потеряет больше. Он — великий учёный, невероятный склад ума! К сожалению, все гении в быту совершенно неудобоваримы. Простите меня, Александр Николаевич. Я бы очень хотел вам помочь, но это так же невозможно, как вырастить новые волосы.
С этими словами он стянул с головы парик и грустно блеснул великолепной лысиной.
— Кажется, у нас абсолютно безвыходная ситуация, — сказал я вечером Таньке, закончив отчёт о своём визите в министерство.
— Это какое-то безумие.
Мы лежали в кровати, любуясь, как сменяют друг друга пастельные тона алмаза-ночника. За окном орал кот.
— Я, конечно, могу заглушить эти вопли… Но это будет означать поражение, Саша!
— Понимаю, самому противно. Ну, давай рассуждать последовательно. Что у нас против него есть, какие козыри?
— Диль!
— Диль… А что может Диль? Бить его или убивать я не хочу. Нет, вру: хочу, конечно. Но не буду.
— Запугать?..
— Опрометчиво, Тань. Она — фамильяр, известный на всю страну. Если она станет запугивать выдающегося учёного…
— Правда, глупо. Есть Елизавета Касторовна.
— Хочешь, чтобы его запугала она?
— Ну, запугала или нет… Она может устроить ему перевод в другой город, например.
— Угу. И потом я буду виноват в оттоке мозгов из Белодолска.
— Действительно, некрасиво.
— Есть у меня одна возможность…
— Саша, нет! Ну это же просто нелепо! Использовать То, что Нельзя Называть ради такой глупости!
— Глупость или нет, а какие ещё у нас варианты? Это ж газлайтинг похлеще доктора! К тому же он и доктора спаивает.
Танька думала несколько секунд, потом хитро улыбнулась и встала. Раскрыла окно, впустив прохладный воздух в комнату.
— Пафнутий! — Енот мигом появился на отливе за окном. — Ступай на задний двор, гони оттуда всю живность крупнее мухи. Охраняй дом.
Енот что-то щёлкнул и исчез. Спустя секунду протяжные вопли кота оборвались. Послышалось шипение, даже рычание. Вскоре всё стихло.
— Ну, вот. — Танька вернулась в постель и легла набок, сунув под щёку сложенные ладошки. — Будет знать.
— Спасительница, — усмехнулся я и погасил ночник. — Спокойной ночи.
Приобняв Таньку, я уж было заснул, когда в окно с силой долбанули.
Мы подскочили и уставились на крупную ворону, сидящую на водоотливе. Ещё раз на всякий случай долбанув клювом в стекло, она сказала:
— Александр Николаевич, полагаю, вам следует знать, что на заднем дворе у вас хозяйничает бешеный енот. Будьте осторожны, он может вас покусать. Что же касается наших с вами дел, то…
— Дамы и господа, я собрал вас всех здесь, чтобы разобраться с проблемой поистине галактического масштаба. Таких ужасных случаев в нашей с вами практике ещё не было. Вообразите: меня хотят заставить работать.
— Какой кошмар! — схватилась за сердце Кунгурцева.
— Немыслимо! — сдвинул брови Серебряков.
— Все как один поляжем в борьбе с этим произволом! — сжал кулаки Леонид.
— Александр Николаевич, мой дух с вами! — вскочил с дивана Боря Муратов.
— И мой разум! — поднялась следом Стефания Вознесенская.
— Да, — подтвердил от окна Стёпа Аляльев, даже не обернувшись в нашу сторону.
— А можно услышать какие-нибудь подробности? — попросила Диана Анатольевна.
— Подробности услышать просто необходимо. Я опрометчиво дал согласие на исследование возможностей мгновенного перемещения в пространстве. В результате чего ко мне с неотвратимостью проклятия прицепился некто Невелим Диаконович Сицкий. Он устроил натуральное преследование, при этом ведёт он себя так, что никакой возможности с ним работать я не вижу совершенно. Поделать с ним никто ничего не может, так как у него, видите ли, зоопсихоз, и он, с одной стороны, не появляется передо мной в виде человека, а с другой, не делает ничего настолько вопиющего, чтобы заинтересовать собой магическую управу. При этом, что хуже всего, является магом-учёным важного значения! Эта история учит нас тому, что если хочешь быть невыносимым по жизни, нужно стараться при этом быть также ценным специалистом. Это даёт хороший тыл. Но речь не об этом, а о том, как от этого преследования избавиться. В связи с чем я даже пригласил сюда ценного специалиста по анималистической магии. Она, кстати, задерживается, но скоро, надеюсь, подойдёт.
— Я здесь!
— Кто здесь?
— Я, Александр Николаевич.
— Вы что-то путаете, мадемуазель, Александр Николаевич — это я.
— И вы совершенно правы! А я — Натали.
— Вы давно здесь?
— Пришла первой…
— А почему стоите у двери?
— Поначалу робела, а потом свободных мест не осталось.
— Чудовищно. Садитесь на моё.
Натали на ощутимо дрожащих ногах приблизилась к столу. Посмотрела на меня с немым вопросом. Я кивнул. Медленно, осторожно она опустилась в кресло.
— Я сижу на рабочем месте Александра Николаевича…
— Чувствуйте себя как дома.
— Когда вы умрёте, вы ведь завещаете всё это музею?
— Вряд ли. Я, видите ли, буду мёртв.
— Ну… Я имела в виду, при жизни.
— А при жизни мне это всё самому пригодится. Скажите, Натали, что вы знаете о зоопсихозе?
— О, это страшное заболевание! За всю историю было лишь десятка два таких случаев и лишь один случай подтверждённого исцеления. Именно поэтому анимагов первым делом и на всём протяжении обучения тренируют держать свой разум в полном покое и под полным контролем.
— Н-да. Видимо, господин Сицкий эти занятия прогуливал.
— Господин Сицкий, Александр Николаевич, фигура среди анимагов известная и даже легендарная. Говорят, что ему вовсе никогда не нравилось быть человеком, поэтому он всё чаще и чаще принимал облик животных, да в итоге и разучился быть человеком. Но он не расстроился.
— Вы так говорите, уважаемая Натали, как будто восхищаетесь этим его поступком, — проворчал Вадим Игоревич.
— А разве такая твёрдость духа не достойна восхищения? Я люблю иногда обращаться зверем, но очень боюсь утратить контроль и таковой остаться. А он не побоялся…
— Он, позвольте уточнить, выразил своё презрение людям и предпочёл им животных. Однако лишь на словах. В действительности же он продолжает жить среди людей, но — в животном облике. И, как говорит Александр Николаевич, которому я не могу не верить, ведёт себя самым скотским образом. Таковое существо своим выбором не делает чести ни роду людскому, ни царству животных.
— Я… почему-то так об этом не думала.
— Вы юны, милая Натали. Вам простительно смотреть на жизнь сквозь призму романтизма. Однако господин Сицкий уже окончил академию и был серьёзным учёным, когда сделал свой выбор.
— Сегодня утром меня разбудил петух, — вставил я ремарку. — В пять утра. Петух.
— Ненавижу такие затруднения, которые нельзя решить дуэлью! — прорычал Серебряков. — Других идей у меня нет. Взывать к чести господина Сицкого, полагаю, бессмысленно.
— Он в обличии лошади напился у меня в гостиной с моим дворецким и сломал кресло.
— Действительно, бесполезно.
— А он женат? — спросила Кунгурцева.
— Честно говоря, я…
— Нет, господин Сицкий никогда не был женат, — ответила Натали, которая уже разжилась где-то листком бумаги и что-то строчила карандашом. — Он ведь презирает людей, а женщина, согласно некоторым исследованиям, это человек.
— Мне кажется, если здесь хорошенько покопать, то вскроется история безответной любви…
— Мне тоже так кажется, — сказал я. — Но я в этом сомневаюсь. Это только в книжках человеку нужна веская причина, чтобы вести себя по-скотски. В жизни обычно всё гораздо проще.
— Я всё-таки поищу.
— Буду вам признателен. Ещё у кого-нибудь есть мысли, идеи, смелые допущения? Господин Аляльев, например?
— Насколько мне известно, у Бекетовых на территории особняка стоит защита, установленная боевыми энергетиками. Подробностей не знаю, но вроде как любой человек, который заберётся туда без разрешения хозяев, а уж тем более среди ночи, будет атакован этой самой боевой магией. Года три назад случай был, какого-то бродягу убило… Судились, а в итоге — ничего. На своей территории имеют право хоть голодных львов держать, бродяга сам виноват.
— Хм. Интересно. Да и с Бекетовыми я давно не общался. Благодарю, господин Аляльев.
— Было бы за что, господин Соровский. Право, мелочь.
— В нашем деле мелочей не бывает. Никогда не знаешь, что сыграет… Господин Муратов?
— Как спиритуалист, я тут могу лишь развести руками. А как друг… Не уверен, что защита, о которой говорит господин Аляльев, решит вопрос. Во-первых, петух может петь и за территорией, ровно так же мешая вам спать. А во-вторых, есть ещё академия, где вы проводите изрядную часть времени.
— Что ж, рациональная критика — тоже хорошо, спасибо, учтено. Госпожа Вознесенская?
— Я, наверное, покажусь вам жестокой, но я бы предложила опоить его каким-нибудь зельем. Терпеть не могу, когда в личную жизнь кто-то столь назойливо вторгается! Вы ведь дружите с господином Прощелыгиным! Посоветуйтесь с ним, у него найдётся миллион идей. Поставьте на заднем дворе какую-нибудь бочку или корыто. Если господин Сицкий такое животное, то непременно попьёт и употребит зелье.
— Дорогие друзья, да вы сегодня в ударе! Я, признаться, ощущал себя в тупике, но вы уже столько идей накидали… Госпожа Иорданская, сразите меня совершенно!
— Если хотите, можете пожить у меня вместе с супругой и ребёнком, вдруг это собьёт его с толку…
— Как же я вас люблю, госпожа Иорданская! Спасибо. Спасибо всем огромное! Я полагаю, что официальную часть можно считать оконченной. Чаю я вам не предложу, чай сейчас во Владивостоке, но кофе и шоколада устроим безо всяких проблем.
— Вот, я закончила!
— Кто здесь⁈
— Это я, Натали. Мне трудно выражать свои мысли вербально, особенно при таком количестве людей, поэтому я написала рассказ.
— Вы никогда не станете писателем, Натали.
— Вы полагаете? Но вы ведь даже не читали…
— Настоящий писатель предпочтёт сутками говорить о своём творчестве вместо того, чтобы писать. Увы, увы, нет у вас задатков. Впрочем, давайте я посмотрю, у нас скоро наклёвывается литературный журнал…
Я взял листок и пробежал взглядом написанное строгим разборчивым почерком. Хмыкнув, прочитал ещё раз, помедленнее. Посмотрел в глаза стоящей рядом Натали и обнял её.
Натали от неожиданности пискнула и обмякла у меня на руках, совершеннейше и катастрофично потеряв сознание.