Явление к ужину Акакия было событием эпохальным. Мне пришлось выдержать целую войну с Татьяной. Спустя полчаса активных боевых действий с обеих сторон получилось прояснить, что ничего против визита Прощелыгина супруга не имеет. Просто она испытывает вполне законные опасения, что после ужина он останется ночевать, потом позавтракает ну и, наконец, как-то незаметно станет у нас главным уполномоченным по стирке.

Я клятвенно заверил жену, что такого не случится, что Прощелыгин, как аристократ, вообще никак не расположен к работе руками и до прислуживания не опустится, скорее уж утопится в Ионэси. Присовокупил, что и сам ни разу не жажду постоянно видеть у себя дома эту надменно-печальную физиономию, она хороша лишь в малых дозах, в качестве необязательной приправы к основному блюду.

Танька поостыла и дала добро.

И вот Акакий явился. Всё началось со звонка. Доктор побежал к двери, открыл её и замер. Замер и Акакий. Но если доктор был ошеломлён неприятно, то на губах Акакия медленно-медленно расцвела и утвердилась жестокая улыбка.

— Кажется, я ошибся дверью, — сказал он и сделал шаг назад.

Дрожащей рукою доктор закрыл дверь. И тут же звонок повторился.

Доктор отворил. Там по-прежнему стоял Акакий.

— О, прошу прощения, я уже второй раз допустил ту же оплошность. Умоляю, не держите на меня зла. Я удаляюсь.

Дверь закрылась. Доктор всхлипнул. Он ждал. Ждал и ждал. Не дождавшись, сделал попытку отойти, однако уже в дверях гостиной его нагнал звонок.

Но в этот раз всё пошло не по плану. Невесть откуда взявшаяся Настя решительно подрезала доктора, отперла дверь и сказала:

— Стыдно вам, господин Прощелыгин, над немолодым человеком так изгаляться! Заходите, вы ведь на ужин приглашены, а сами кочевряжетесь!

Улыбку как ветром сдуло с лица Акакия. Он побледнел, попытался выдавить какие-то слова. Не получилось. Поэтому он просто вошёл, и сия пучина поглотила его.

За ужином Дарина решила показать себя светской дамой и проявить качества, воспитанные в ней Татьяной Фёдоровной.

— Вы так выросли с последней нашей встречи, господин Прощелыгин, — сообщила она каким-то таким отчаянно взрослым голосом, что Акакий подпрыгнул на стуле и дико уставился на Дарину, будто на заговоривший ананас.

Не получившая ответа, Дарина сдаваться не собиралась. Она упрямо продолжала застольную светскую беседу:

— Я слышала о ваших выдающихся успехах на ниве преподавания. Крайне интересно иметь знакомство с такими яркими личностями, как вы или Александр Николаевич. Признаться, я весьма благодарна судьбе за то, что она ввела меня в такое общество. — И тут же безо всякого перехода, совершенно другим, детским тоном, в адрес Таньки: — У меня хорошо получается, правда?

— Очень хорошо, только повторилась: «такими», «такое».

— Ой…

— Всё остальное замечательно!

— Я говорю как деревенщина!

— Вовсе никакая не деревенщина. Тебе просто нужно больше практики. Когда я была ребёнком, мама требовала от меня постоянно разговаривать так, будто бы я на приёме у Его Величества. Только вечером перед сном мы с ней могли разговаривать, как близкие люди… — Тут у Таньки чуть дрогнул голос; воспоминания о маме до сих пор давались ей тяжело, однако она справилась. — И чтение. Да, чтение очень важно. Тебе, если хочешь достигнуть совершенства, нужно больше читать. И не те книги, что у нас, а другие, написанные изящным слогом. Впрочем, это лишь в том случае, если ты хочешь. Пожелай ты услышать моё мнение: ты прекрасно владеешь искусством светской беседы, и ни в каком обществе никто не посмеет тебя упрекнуть. Однако для совершенствования нет предела…

— Я хочу совершенства! То есть… Смею вас заверить, Татьяна Фёдоровна, я действительно настроена работать над собой. Полагаю сие занятие чрезвычайно для себя важным.

Отмерший Акакий взмахнул патетически вилкой.

— Это ли не глас безумия⁈ — возопил он. — Невинное дитя стремится к фальши, к искусственности — и во имя чего⁈ Чтобы преуспеть и добиться каких-либо презренных преференций в свете⁈ Как будто бы всё это имеет какое-то значение! Как будто бы есть некий сакральный смысл в том, чтобы заставлять себя…

— Послушайте, Акакий, — перебил я, — а вот когда вы хаете свет, вы имеете в виду антоним тьмы или всё-таки общество?

— К величайшему удобству они называются одинаково, так что понимайте как угодно, мне нет резона извиняться за свои слова, поскольку они идут из самоей души, минуя кривое зеркало разума!

— Да, это заметно…

— Чего ради вы изуродовали ребёнка, скажите⁈ Зачем вы повесили перед нею эту презренную морковку, как будто бы она — безмозглый осёл?

— Морковка?

— Девочка! Как морковка может быть ослом?

— С тем же успехом как девочка, полагаю. Никто не может быть ослом, кроме осла.

— Великолепное чувство юмора, горжусь вами! — Прощелыгин обдал меня чёрной струёй горчайшего сарказма. — Клянусь, я был уверен, что вселить в мою душу больше презрения к свету невозможно, однако один лишь этот ужин опроверг мою веру! Я бы с большим удовольствием проводил время в обществе воров и проституток, нежели в так называемом высшем обществе!

— А вот и неправда. — Настя пришла забрать опустевшие тарелки. — Вы сколько издалека ни смотрели, а подойти так ни разу и не решились. И почему вы, собственно, решили, будто проститутки с радостью общаются с ворами? Воров никто не любит.

Акакий покраснел и засопел, но с ответом не нашёлся.

— Чай с десертом подавать? — как ни в чём не бывало осведомилась Настя.

— Конечно, пожалуйста, — кивнул я.

Когда Настя с тарелками исчезла в кухне, Танька спросила:

— Саша, я всё-таки не понимаю, зачем ты пригласил этого человека? Совершенно очевидно, что ни мы, ни он не получаем никакого удовольствия от общения.

— О, наконец-то вы соизволили отказаться от этого пустопорожнего тона! Что ж, спасибо за искренность, я…

— Иногда ужин — это просто ужин, — перебил я, пока Акакий не наговорил лишнего. — И потом, Тань, ты не совсем права. Я получаю огромное удовольствие. С каждым появлением Анастасии Анатольевны оно только усиливается. Да и вообще мне нравится Акакий.

— Не может быть! — хором выдали Танька с Даринкой и уставились на меня так, будто бы я каждой воткнул в спину по ножику.

— Ну да, — пожал я плечами. — Он говорит искренне, даже тогда когда точно знает, что это идёт ему исключительно во вред. Мне кажется, психические расстройства пошли ему на пользу, они, если можно так выразиться, довершили образ. И эти социальные качели: нелюдимый чудак с задатками гения — предавший всех из-за денег злодей — жертва предательства других злодеев — лидер подпольной организации — бесправный пациент психиатрической клиники — лучший и самый модный преподаватель зельеварения в Белодолске… Вызывает уважение. Это, с позволения сказать, характер! За ним интересно наблюдать. Между прочим, если бы у твоей подруги Натали был художественный вкус, она бы писала не про меня, а про господина Прощелыгина, у него куда больший потенциал в качестве главного героя. Ну что? Кто я такой? Человек посредственных качеств, который просто нашёл в себе немножечко сил не скурвиться под гнётом непрестанно валящихся на него благ и преимуществ. Где дуга характера? Где жизненные цели? Мой потолок — тихо-мирно скончаться от старости в кругу безутешно рыдающих домочадцев, оставив на тумбочке недочитанную дурацкую книжку про любовь попаданки и дракона. Я ничего не терял. Я ничего не добивался трудом и талантами. Как и любая посредственность, я внутренне тянусь к тем, кого можно называть настоящими героями, яркими индивидуальностями. Мы — обыватели, Татьяна Фёдоровна, только и всего. И Акакий бесконечно прав, бросаясь своими наивными обвинениями. Надо иметь смелость это признавать, а не провозглашать себя выше таких людей лишь на основании того, что мы похожи на большинство, а они — нет.

Пока я говорил, пришла Настя, тихонько, прислушиваясь, расставила чашки. И вдруг Акакий поднялся.

— Ваши суждения, Александр Николаевич, разумеется, презренны!

— Разумеется.

— Найти силы, как вы выразились, не скурвиться под гнётом даров судьбы дано далеко не каждому. Таких как я в литературе тысячи тысяч, я порою вовсе сомневаюсь в том, что я настоящий человек. Так что мне кажется, есть некая справедливость в том, чтобы написать историю человека, который находит в себе силы оставаться человеком каждый день. Лично мне этот подвиг удаётся от силы пару дней в году. Благодарю за ужин. Не стану больше утомлять вас своим омерзительным присутствием. К тому же я презираю сладкое. Прощайте!

Акакий быстрым решительным шагом вышел из столовой, провожаемый ошарашенными взглядами.

— Видела? — указал я на дверь. — Отужинав в нашем доме за наш счёт, он ушёл так, будто сделал нам одолжение своим визитом. А ведь ему даже жить негде! Ну разве не чудесный человечище?

— Нет, — хором сказали Танька и Даринка.

— Ой, да ладно. Вы просто неправильные девушки. Ничего не понимаете в плохих парнях.

Настя была правильной девушкой. Она покосилась на меня, закусив нижнюю губу, и вдруг вышла молча вслед за Прощелыгиным.

— А как же чай? — удивилась Танька.

— Тс! — сказал я, поднимаясь. — Не буянь, пусть эта ветка развивается, ибо она прекрасна. Сам принесу.

— Уже несу! — сказал доктор, выходя с подносом из дверей кухни.

— А, ну и ладно. — Я сел обратно. — Никогда не возражаю уступить другим право поработать.

* * *

— Саша!

— М?

— Саша, проснись!

— М-м-м? Сколько времени?

— Два часа ночи.

— Что случилось?

— Спать невозможно!

— Это, Таня, какой-то очень сложный прикол. Я его не понимаю, ибо туп от рождения. Лучше посплю.

— Как ты можешь спать, когда такое творится⁈

— Да что творится, где? Куда бежать, кого бить⁈

— Ты не слышишь?

Я переключил аудиофокус и услышал.

— Господи… Опять⁈

— Каждую ночь, я же тебе говорила!

За окном выл кот. Эти звуки сложно было назвать мяуканьем. Он натурально выл, как волк на луну.

— Ну чего ты от меня хочешь? Весна, природа торжествует, на дровнях обновляя путь, его лошадка, снег почуя, чему-нибудь и как-нибудь…

— Саша, не смей засыпать! Мы оба знаем, что это означает. Будь мужчиной, иди и поговори с ним.

— Ну, ма-а-ам…

— Саша, фр!

— Ладно. Аргумент железный, возражений не обнаружено.

Мысленно нехорошо ругаясь, я встал, оделся и спустился вниз. Там заметил, что из дверей столовой пробивается тусклый свет алмаза. Вероятно, доктор Снуль как всегда корпел над своими мемуарами. Вот интересно, у человека правда такая интересная жизнь, что ему есть о чём рассказывать на стольких страницах? Аж завидно. Мне предложи кто мемуары написать — даже не знаю, откуда и взяться-то. Сижу себе скромненько в академии, преподаю чего-то…

Накинул пальто, взял алмаз-фонарик и вышел. Кот завывал на заднем дворе, туда я и отправился. Задний двор у нас не был благоустроен, вплоть до того, что в заборе зияла дыра, через которую мог пройти человек, не то что кот.

Он сидел на булыжнике размером с голову слона, который остался тут от прежних хозяев. Не то когда-то давно шлёпнувшийся сюда обломок астероида, не то специально за великие деньги завезённый элемент дизайна.

— Невелим Диаконович, как вы думаете, если я на своём участке прибью палкой бродячего кота, а потом внезапно окажется, что это был анимаг — меня надолго посадят?

Кот лишь теперь оборвал свой концерт, опустил голову и посмотрел на меня. Сверкнули глаза в свете алмаза.

— Вы не стали бы забивать кота палкой, даже если бы не были уверены в том, что этот кот на самом деле человек, Александр Николаевич, не пытайтесь казаться хуже, чем вы есть, это ребячество. Полагаю…

— Полагайте где-нибудь в другом месте или по крайней мере в другое время. Моя жена из-за ваших воплей уснуть не может. А она, между прочим, носит ребёнка, ей режим сна очень важен. Если вы думаете, что выбирая между жизнью своего сына или дочери и каким-то облезлым кошаком я выберу кошака — подумайте ещё раз.

— Поправка: я не облезлый! Приношу извинения за громкие звуки: природа, весна…

— Да, я ей так и сказал. Боюсь, это её слабо утешило. Убирайтесь отсюда, господин Сицкий. В конце концов, это неприлично: являться в гости в неурочное время и без приглашения. Ведёте себя как нетрезвый мужик.

Сицкий явно злился. Ему приходилось вести диалог, а он этого не любил и не умел. Ему постоянно хотелось сказать, что у меня не должно было остаться вопросов, но он этого не говорил, так как прекрасно понимал: у меня действительно нет к нему никаких вопросов, и я готов распрощаться хоть сию же секунду.

— Александр Николаевич, я пришёл, потому что вы проигнорировали все мои приглашения и не явились ни на одно наше обсуждение исследования!

— Да, Невелим Диаконович, проигнорировал. И воспитанные люди, когда их игнорируют, делают единственный правильный вывод: с ними не хотят общаться, но при этом относятся к ним не настолько плохо, чтобы отматерить в лучших традициях отечественных подворотен.

— Назовите мне причину, по которой вы не хотите со мною общаться!

— Извольте-с. В нашу последнюю встречу вы наглым образом выставили меня за дверь, не предоставив даже никакой возможности от вас уехать. Иными словами, использовали и выбросили, как вещь. Я очень мягкосердечный человек и готов очень глубоко понимать и принимать чужие причуды, но у меня есть определённый порог. Вы его перешагнули. Полагаю, у вас не должно было остаться вопросов.

— У… У меня есть вопросы! Есть ответы. Я не думал об этом так, как вы.

— Как же вы об этом думали?

— Я думал, что вопрос с транспортом у вас каким-то образом решён.

— И даже не спросили.

— Вы ведь знаете, что я не терплю общения!

— Господин Сицкий, вы…

— И тем больше для вас причин продолжить работу!

— Проясните.

— Когда мы закончим, вы сможете мгновенно перемещаться откуда угодно и куда угодно.

— Обойдусь. Мне очень нравятся лошади.

— Как прикажете.

Я шарахнулся от Сицкого, потому что с ним начала происходить какая-то чертовщина. Кошачьи лапы вытянулись, превратив животное в нечто, будто сошедшее с картины Сальвадора Дали. Затем туловище стремительно раздулось, вытянулась морда, укоротилась шерсть, ноги сделались толще…

Лошадь задрала голову и заржала на луну. Луны не было, но лошадь это не остановило.

Наверху стукнуло открывшись окно.

— Да что у вас там происходит⁈ — заорала доведённая до крайности Танька. — Почему вы теперь ещё и ржёте⁈

— Это не я! Это… Это лошадь.

— Господин Сицкий, у вас совсем совести нет⁈ Оставьте нас в покое!

— Вы не можете ставить свой покой превыше науки! — заорала в ответ лошадь.

— Можем!

— Не можете! Александр Николаевич не принадлежит себе! Он принадлежит академической магии!

Тут открылось окошко на первом этаже, и для оценки обстановки высунулась голова Насти. Танька тоже это заметила и немедленно принялась искать в случившемся плюсы.

— Анастасия Анатольевна, вы скотину резать умеете?

— Откровенно говоря, всякие случаи в борделе были, Татьяна Фёдоровна…

— Так возьмите в кухне нож поострее!

— Ой, вы лошадку в виду имеете? Какая же это скотина, красавица такая!

— Я — конь! — рявкнула лошадь.

— Господи, да что же это такое… Хоть в другой город переезжай!

— Это не поможет, мне доступны полёты.

— Вы боитесь высоты!

— Я наврал!

— Настя, несите правда нож, — решился я. — Колбасы накрутим и никому не скажем.

— Нет, Александр Николаевич, не надо! Она ведь умненькая такая и даже разговаривает, будто в сказке!

И тут от угла дома ко мне двинулась тень.

— Я не хотел вмешиваться, — сказала тень, остановившись рядом со мною, — а всё ж таки вмешаюсь.

— Доктор, вас тут только не хватало…

— Ступайте спать, Александр Николаевич.

— Да как тут уснёшь, когда этот…

— Ступайте и не беспокойтесь. Я беру господина Сицкого на себя.

В голосе доктора было столько уверенности, что я уступил. Развернулся и пошёл к дому. Обернувшись на углу, увидел, как доктор обнял лошадь за шею и что-то зашептал ей на ухо. Покачав головой, я поторопился скрыться.