Когда меня вызвала к себе Анна Савельевна, я не предвкушал ничего плохого. Шёл как к старому другу, ни о чём дурном не думал вовсе. Однако услышав из-за двери сухое: «Пусть войдёт», самую малость напрягся.

— Вы можете… — вышла Янина Лобзиковна.

— Могу, могу…

Анна Савельевна указала мне на стул для посетителей. В трагическом молчании я закрыл дверь, подошёл и сел на указанное место. Кунгурцева смотрела на меня. Я, за неимением лучшего объекта для наблюдений, смотрел на Кунгурцеву. Пауза тянулась и тянулась.

Не отрывая взгляда от высшего начальства, я вынул из портфеля книгу (приказ явиться застал меня буквально в вестибюле внизу, как только я пришёл на службу) и открыл её на заложенной странице. Свежее дуновеньице, попаданка в мачеху Золушки, вот это, как говорится, поворот. Без моей экспертизы никак не обойтись.

Я не моргнул. Я опустил взгляд в страницу и начал читать выдающийся образец современной прозы из моего мира. Кстати говоря, теперь, спустя почти два года после моего триумфального переселения, я обнаружил, что, читая эти незамысловатые тексты, удовлетворяю назревшую было тенденцию к ностальгии. Чувство странное, презренное. Но удовлетворять-то его как-то надо. А то останется неудовлетворённым и отравит мне жизнь.

Анна Савельевна не шевельнулась. Я безо всяких угрызений совести дочитал страницу, перевернул и хмыкнул, выражая некоторую степень веселья от описываемых событий.

— Александр Николаевич, вы издеваетесь⁈

— Нет, Анна Савельевна, читаю.

— Я вас к себе вызвала!

— Ведаю то. И явился незамедлительно. Но, поскольку разговор вы так и не начали, я и решил не терять времени даром.

— Это… Это уже даже не хамство, а нечто за пределами.

— «За пределами хамства». Хорошее название. В меру романтическое и интригующее. Мне нравится. А давайте книжку писать? У меня скоро издательство будет…

Насчёт издательства я с Серебряковыми поговорил. Так уж вышло, что с обоими двумя сразу: матушкой и сыном. Матушка сидела в кресле, сын ходил по гостиной нервными шагами. Я так понял, что они ещё не до конца примирились после того как матушка заколдовала принцессу Парвати и едва не спровадила её из Белодолска.

— Ах, Александр Николаевич, — поморщилась госпожа Серебрякова, — ваша газета пока что никаких денег не приносит, правда, и не просит, конечно…

— Будем выпускать журнал, — резко сказал Вадим Игоревич.

— Дорогой мой! Я была бы весьма признательна, если бы ты позволил мне самой вести свои дела. Я пока ещё в здравом уме.

— Ведите свои дела, нисколечко вам в этом не препятствую. А журнал профинансирую я, вот и всё.

— Это бессмыслица! Один и тот же человек будет заниматься газетой и журналом.

— Что из того? Вы ведь его не купили себе в безраздельное пользование.

— Вадим!

— Да, матушка, что? Вы только что изволили сказать, что газета вас в финансовом плане разочаровывает, а тут — новые расходы. Которые вас не коснутся, я их всецело беру на себя.

В общем, ссора была. Высоконравственная, очень культурная, но — ссора. Победителем из неё вышел Вадим Игоревич и немедленно начал иметь контакты с Кешей. Я ожидал, что самое позднее к маю выйдет первый выпуск и был преисполнен оптимизма.

Однако Кунгурцева почему-то моего восторга не разделяла. Напротив, она казалась чем-то чрезвычайно озабоченной. И как будто бы виной тому был не кто иной, как я…

— Александр Николаевич, объясните, пожалуйста, почему Акакий Прощелыгин стал главой кафедры зельеварения⁈ Как такое вообще могло случиться? Он же до недавних пор был пациентом психиатрической клиники! По решению суда!

— Ну, ну, Анна Савельевна… У вас тут сразу несколько неточностей. Во-первых, пациентом он был не по решению суда, нет. Его, строго говоря, не судили. После той истории с Назимовым всем было, мягко говоря, не до Прощелыгина. А в психиатрической клинике он действительно лежал, с психозом и мегаломанией. От коих фрагментарно вылечился и вот, теперь вернулся в общество так называемых здоровых людей…

— Я пообщалась с ним две минуты. Нисколько он не вылечился!

— Анна Савельевна, из нас двоих только кто-то один профессионал в психиатрических делах, и это не вы. Нельзя ставить диагнозы на основании двухминутного общения!

— Три минуты с таким человеком — это уже слишком, такого не пожелаешь даже самому злейшему врагу! Но, впрочем, вы недоговорили, из ваших слов подразумевается как будто бы ещё некоторое «во-вторых».

— Да-да, совершенно верно. Во-вторых, никакую кафедру зельеварения Прощелыгин не возглавляет. Он… думает, что возглавляет. А по факту — не возглавляет.

— Не поняла юмора совершенно.

— Да и нет тут никакого юмора. Есть кабинетик, есть табличка: «Акакий Звездомирович Прощелыгин. Заведующий кафедрой зельеварения». На этом всё.

— Я, представьте себе, догадалась, что никакой административной силы такое ваше решение иметь не может. Однако — зачем⁈

— Ему очень хотелось возглавить кафедру… Даже нет, немного не так. Он её уже возглавил в глубине души, вот так вернее. Мне нужно было всего лишь немного привести реальность в соответствие с идеальным миром…

— И вы утверждаете, что он исцелился? Вы⁈

— Ну… Вы же иллюзионист, Анна Савельевена. И в нашу первую встречу вы же говорили, что наша жизнь есмь иллюзия, как и весь мир. Если так подумать, то разве это не прекрасная и достойнейшая цель — создавать друг для друга драгоценные иллюзии? Разве девушка, сызмальства ждущая корабль с алыми парусами и плывущего на нём принца, не заслуживает этих алых парусов, скажите мне, пожалуйста?

— Акакий Прощелыгин не девушка!

— Он это принял и смирился. Примите и вы.

Анна Савельевна схватилась за голову руками.

Я её мог понять. Да, конечно, с первого взгляда в академии творилось чёрт знает что. Со второго — тоже. Мало кто бросил бы взгляд третий.

Вести об обсерватории на крыше закономерно утекли в народ, и теперь было очень трудно вытурить вечером из академии студентов и преподавателей. Не избалованные интернетом и нейросетями, они стремились наверх, на крышу, где в порядке живой очереди приникали к окулярам телескопов и, затаив дыхание, созерцали невероятные приключения космических тел в первородном вакууме.

Кунгурцева до последнего не могла толком сформулировать, что ей тут не нравится. Зато сумела, когда началось. Уже мы с Даринкой, придя полюбоваться звёздами после закрытия академии, спугнули там романтически уединившуюся парочку. Ничем таким парочка не занималась на тот момент, но звёзды уж точно их интересовали постольку-поскольку.

Порядка ради следует заметить, что парочка была прелюбопытнейшая. Она в равных пропорциях состояла из ныне не заикающейся госпожи Апраксиной и даринкиного брата, Игната.

Ну а потом понеслось. Несчастную обсерваторию превратили в место свиданий, и чем теплее становилось на улице, тем активнее она пользовалась спросом. Как я узнал из надёжных источников, среди студентов имели хождение списки на очерёдность. К сожалению, списков существовало как минимум четыре и их обладатели никак не могли договориться, чей список считать истинным. На крыше бушевали конфликты, до сих пор разрешающиеся мирным путём.

И, как будто бы этого было мало, я приволок из психиатрической лечебницы Акакия, назначив его фиктивным завкафедрой. Ну, правду сказать, нет ничего удивительного в том, что чаша терпения Кунгурцевой переполнилась. Однако всё ещё только начиналось.

— Александр Николаевич, у меня совершенно нет часов, — сказал как-то раз Акакий, придя ко мне в кабинет.

— А когда у вас день рождения?

— При чём здесь это? В декабре, допустим. Семнадцатого.

— Что ж, я подарю вам на день рождения хорошие часы. Потерпите?

— Я говорю об академических часах. У меня нет преподавания.

— А, вот вы о чём. Ну да, часов у вас действительно нет… А вы вот прямо хотите?

— Разумеется!

Я поговорил с Кунгурцевой. Та взвилась до небес.

— Александр Николаевич, это уже за гранью добра и зла! Преподавать? Ему⁈

— Да никто к нему не придёт, не волнуйтесь вы так. Вот вы, к примеру, пришли бы к Прощелыгину учиться зельеварению?

— Я бы никогда не пришла ни к Прощелыгину отдельно, ни отдельно учиться зельеварению. Неприятная наука, не люблю её совершенно.

— Ну так и давайте ему выделим какие-нибудь часы в какой-нибудь аудитории. Внесём в расписание как факультативный предмет. Собственно, зельеварение и есть факультативный предмет…

Кунгурцева уступила. У неё не было выбора. Однако мы с нею недооценили степень влияния Акакия на студентов. После той секты в подвале он не уронил авторитета, а, напротив, усугубил его. Вайб узника психиатрической клиники развевался за его плечами подобно плащу Чайлд-Гарольда. Уже на первое занятие пришло пятнадцать человек. На второе — тридцать. А потом Кунгурцева вновь вызвала меня к себе и устроила очную ставку с Геворком Антиноевичем, настоящим заведующим кафедрой настоящего зельеварения.

— Это какое-то безумие! — бушевал Геворк Антиноевич. — Чёрт знает что творится! У моих преподавателей, даже у меня — пустые аудитории! Все ходят к этому шарлатану, а к нам — только сдавать обязательные работы!

— Сдают? — спросил я.

— Что?

— Работы.

— Какое это имеет отношение⁈ Да, сдают.

— Средний балл уменьшился, увеличился, остался прежним?

— Откуда мне знать⁈

— Вы — заведующий кафедрой, вы отчётность сдаёте.

— А. Хм. Ну, да. Незначительно увеличился.

— Ну так и что вас не устраивает? Работы меньше, результаты лучше, деньги те же.

Но моя жизненная философия, такая простая и очевидная для меня, остальным представлялась антинаучным бредом. Оскорблённая гордость клокотала в нутрах преподавателей зельеварения. А Кунгурцева как будто бы стала меня побаиваться. Словно опасалась: вдруг я как-нибудь решу привести в академию Даринку поиграть в ректора. Ну, просто поиграть…

В больнице потихонечку приходил в себя Зиновьев. У меня дома уже совсем освоилась в качестве домработницы проститутка Настя. На квартире у Жидкого чах слабо приспособленный к нетворческой жизни Черёмухов. Природа зеленела, цвела и радовалась жизни. Живот Таньки ощутимо округлился, и пришлось выбирать, сказываться толстой или открывать правду. Выбрали правду.

Все чувствовали, что таймаут подходит к концу, и скоро начнётся новый этап развития основной сюжетной линии. Все готовились, копили силы. Все, кроме Акакия Прощелыгина, который ходил по академии как по своему дому с выражением каменного спокойствия на лице. Его волновало лишь одно. И, зайдя ко мне в кабинет одним прекрасным апрельским днём он поинтересовался, нельзя ли как-нибудь так сделать, чтобы он получал деньги за свою полезную деятельность.

Ко всеобщему величайшему счастью аккурат в это время из отпуска вернулся загоревший, посвежевший, похудевший и исполненный какой-то ранее неведомой внутренней силы Фёдор Игнатьевич. Он немедленно и с большой охотой приступил к исполнению служебных обязанностей. Начал с выслушивания подробного отчёта о событиях, произошедших за время его отсутствия.

Оккупировали актовый зал, собрали нечто вроде круглого стола, только без стола и сидели не кругом. На сцене стоял стол, за ним помещался обложенный бумагами Фёдор Игнатьевич. Периодически он кого-нибудь вызывал и задавал вопросы. Время от времени вопросы задавали ему.

— Александр Николаевич. — Очередь достаточно быстро дошла до меня. — Как я понимаю, вы оборудовали на крыше обсерваторию.

— Да, ваша честь.

— Не надо паясничать, умоляю. Я знаю, что вы умеете. Отвечайте по существу, никому не хочется здесь сидеть лишнего.

— Да, Фёдор Игнатьевич, — пожал я плечами.

— То-то же.

— Приятно, что мы с вами совокупными усилиями наэкономили такую кучу времени для всех присутствующих.

— Полно вам. Значит, обсерватория…

— Растрата бюджетных средств! — подскочил Геворк Антиноевич, который с недавних пор заимел на меня зуб.

— Протестую! — вступилась Анна Савельевна. — Александр Николаевич выстроил обсерваторию на собственные средства.

— Согласно приложенной документации, вижу, что обсерватория соответствует всем требованиям… Иными словами мы можем найти преподавателя и в следующем году запустить курс астрологии. Браво, Александр Николаевич. То, что вы это сделали за свой счёт, конечно, печально. Компенсировать такие расходы академия вам не может, но премия будет обязательно.

Я махнул рукой, дав понять, что не корысти ради. Однако тут натуральным образом взвыл Геворк Антиноевич.

— Премия⁈ Вы говорите: «премия»⁈ Может быть, ему ещё один орден дать? Да вы прочитайте мою докладную записку! Этот человек взял на службу какого-то сумасшедшего прощелыгу!

— Я здесь, Геворк Антиноевич, и я вас слышу, — подал голос Акакий.

— И почему он здесь⁈ — Обвиняющий перст заведующего кафедрой зельеварения указал на Акакия. — Что делает эта пародия на собрании преподавательского и административного состава академии, я вас спрашиваю⁈ Умоляю, Фёдор Игнатьевич, ну примите же меры!

Невозмутимый Фёдор Игнатьевич взял докладную записку, пробежал её взглядом. Потом ознакомился ещё с какими-то бумагами, покивал. Только после этого сфокусировал взгляд на Геворке Антиноевиче.

— Согласно вашим же отчётам, в сравнении с господином Прощелыгиным все официальные преподаватели зельеварения в нашей академии ни к чёрту не годятся.

Тихо сделалось в актовом зале. Только жужжала где-то муха, подчёркивая тишину. Практически все выглядели будто молотом ударенные. Кроме, разумеется, Прощелыгина, который принял услышанное как должное. И меня. Я радовался. И Кунгурцевой. Она уже ничему не удивлялась.

— На дворе, дамы и господа, две тысячи двадцать шестой год, — сказал невозмутимый Фёдор Игнатьевич. — Мы не должны, да и не можем вести дела так же, как их вели век назад. Геворк Антиноевич возмущается, но в чём суть его возмущения? В том, что кто-то работает лучше, чем он. Это возмущение нехудо бы направить на самого себя, однако оно хлещет вовне. Получается, что я должен вышвырнуть Акакия Звездомировича, который во всём лучше Геворка Антиноевича, только лишь на том основании, что Акакий Звездомирович не связан договором найма… Как ректор, я, безусловно, заинтересован в том, чтобы вся бумажная часть была безупречной. Однако в первую очередь я заинтересован в том, чтобы наша академия была не просто конкурентоспособной, а лучшей в Белодолске. И вот, в числе прочего, передо мною лежит письмо от ректора академии на Побережной, господина Вовка. Господин Вовк, судя по всему, человек высоких моральных качеств, он даже не подумал о том, чтобы действовать снизу. Прислал официальное письмо на моё имя с предложением перекупить господина Прощелыгина. Хм, тут любопытный момент, я зачитаю: «Смею предположить, что самый неформальный бунтарский дух господина Прощелыгина куда больше будет соответствовать духу нашей академии, нежели вашей, уходящей корнями в глубину традиции…»

— Вот и прекрасно! — вновь возопил совершенно не чувствующий духа момента Геворк Антиноевич. — Вот и пусть, пусть забирают! Студента недоучившегося — в преподаватели! Долго ли ещё простоит та Побережная, с такими-то методами.

— Долго, уверяю, — всё тем же ровным тоном ответствовал Фёдор Игнатьевич. — Нас с вами уж точно переживёт. И если уж они проявляют такой интерес к господину Прощелыгину, то я, со своей стороны, не нахожу возможным означенного господина упускать. Акакий Звездомирович, я предлагаю вам со следующего года ставку преподавателя зельеварения. Как вы на это смотрите?

— Я должен возглавлять кафедру, — с непреклонностью локомотива сказал Прощелыгин.

Геворк Антиноевич сказал: «Ха!» — и расслабился на стуле так, будто всё решилось, и далее уже никаких неожиданностей быть не может.

— Человеку без опыта, без стажа я доверить кафедру не могу, — твёрдо сказал Фёдор Игнатьевич. — И, опережая ваши возможные аргументы: господин Вовк на это также не пойдёт ни при каких обстоятельствах. Талант, молодой человек, это лишь один процент. Всё остальное достигается трудом. Однако учитывая то, как вы начали, могу с уверенностью сказать, что карьерный рост ваш будет весьма впечатляющим.

Наглый Прощелыгин задумался на несколько секунд.

— Хорошо, я согласен.

— Вот и договорились.

— Да вы с ума сошли⁈ — подпрыгнул до потолка Геворк Антиноевич. — Этого полоумного прохиндея⁈

— Ведите себя прилично, прошу вас! Кроме того, не забывайте, что господин Прощелыгин не просто ваш коллега, он, между прочим, принадлежит к аристократическому роду. Поэтому я бы рекомендовал выбирать выражения. Мы, все здесь присутствующие, понимаем, почему вы говорите именно так. Господин Прощелыгин действительно в прошлом совершал не самые благовидные поступки, к тому же до недавних пор состоял пациентом психиатрической клиники. И всё-таки сейчас, здесь мы обсуждаем не эти страницы его биографии, а то, что он уже показал себя талантливым и успешным преподавателем.

После заседания, шокировавшего академический мир Белодолска, Акакий вновь пришёл ко мне в кабинет и сообщил грустные новости:

— Назначение — это, конечно же, хорошо, Александр Николаевич, и я вам за это благодарен. Вы не подумайте, будто я живу в мире своих фантазий, нет. Я прекрасно понимаю, что я — не Северус Снегг.

— Снейп.

— В книжке было…

— Это долгая история о людях, которых не устраивает объективная реальность, и они, скрежеща зубами, её пытаются извратить. Так появляются Снегги или ещё чего похуже. Но мы же с вами смотрим на реальность без призм и цветных очков.

— Именно так. Но проблема состоит даже не в этом, а в том, что мне негде жить и не на что есть.

— О…

— Именно так обстоят дела. Насколько я понимаю, первое жалованье я получу в октябре, то есть, через полгода. К тому времени я уже тридцать раз успею околеть.

— Нет-нет, вот этого не нужно. Как-то я упустил… А на что же вы до сих пор жили?

— Оставались кое-какие средства из прошлой жизни. Делаю на заказ кое-что.

— А спали где?

— Здесь, в аудитории. Меня ведь из общежития, само собой, выселили.

— Бардак…

— Звучит так, будто вы осуждаете, в то время как сами же этот бардак и затеяли, если разобраться. В общем, я пришёл к вам за помощью. Как постоянно делают все эти дети света…

— Хм-хм-хм… Скажите мне, господин Прощелыгин, как поэт поэту: вы стихи пишете?

— Бросил это нелепое занятие с тех пор как выслушал несколько сотен бездарных виршей участников моего так называемого поэтического кружка.

— Похвально. А прозу? Прозу — как?

— В юности я написал было некий романчик, но сжёг. Правду сказать, я не считаю себя талантливым сочинителем. Мне не подняться даже до тех весьма скромных высот, которые являет собой эта презренная история о сироте-волшебнике, пробудившая меня к жизни в недрах психиатрической клиники.

— А, то есть, вы понимаете, что высоты там весьма скромные?

— Ну разумеется, за кого вы меня принимаете!

— Это очень хорошо, господин Прощелыгин. Считайте, что работа у вас есть. Полагаю, сможете совмещать с преподаванием.

— И получать два жалованья?

— Да, а это проблема?

— Нет, вовсе нет.

— Завтра мы всё это дело постараемся уладить, добудем вам аванс. Ну а что можно сделать до тех пор… Приходите ко мне ужинать сегодня.