Господин Жидкий втайне лелеял надежду, что по результатам моего визита Черёмухов его как-нибудь покинет. Пассажир был крайне обременительным и даже в такого размера квартире умудрялся создавать неудобства. Часы он уронил при мне в качестве бесплатного ознакомительного фрагмента своих чудесных способностей. А вообще, обычно имел обыкновение действовать ночами.

Во тьме печальной Черёмухов разворачивался во всю мощь. Он спотыкался и громко падал, блуждал и вваливался в хозяйскую спальню вместо своей комнаты. Иногда рыдал в кухне, а когда туда врывался разъярённый Фадей Фадеевич, оказывалось, что Черёмухов пишет некий трогательный рассказ и не может сдержать чувств. После второго такого рассказа, проснувшись утром, хозяева обнаружили, что гость выжрал весь кофе.

— Между прочим, весьма недешёвый! — особенно подчеркнул Фадей Фадеевич, когда мы вышли на улицу, кто подышать, а кто — отправляться домой.

— Ну сами посудите, куда я его, Фадей Фадеевич? Я же, как видите, сам на осадном положении практически. То, что он к вам притащился, было весьма разумно, у вас никто его никогда искать не станет. Кстати, как он это сделал?

— Что именно?

— Ну, пробрался к вам. Тут такая охрана, два дедушки…

— А… — Жидкий устало махнул рукой. — Ползком прополз, как змея, они и не заметили.

— Всё гениально просто…

— Александр Николаевич, что мы с вами будем делать? Я имею в виду этого, Зиновьева. Это ведь, если всё вместе собрать, бог знает что такое получается! Это вам не Назимов и не Старцев, они — котята по сравнению с ним! Там одних только контактов с другим миром на пожизненное хватит, а если удастся как-то доказать все те случаи, о которых говорит Вовк…

Танька поёжилась. Очень ей не понравилось про пожизненное. Дело понятное…

— Вы верно заметили: сунуться к нему не с чем.

— Да что же он такое из себя представляет? Вот вы, маг! Скажите мне!

— Я не знаю, Фадей Фадеевич. Самому любопытно.

Не люблю врать друзьям, но что же поделаешь.

Зиновьев действительно представлял собой тот ещё фрукт. Сделать с ним хоть что-то не представлялось возможным. Даже измени я своим принципам и захоти его убить — есть Килька, который этого не допустит. Магия Ананке на него напрямую не действует. Я как будто бы столкнулся со своим злым двойником.

Что я реально мог — так это при помощи магии Ананке нарезать вокруг Зиновьева круги, нанося удары по самым болезненным точкам. И надеяться, что однажды он сломается.

Забавно то, что Зиновьев занимался ровно тем же самым. Но если я не побрезговал узнать своего противника получше, то он, подобно Назимову, исполнял в общих чертах. Общие же черты говорили, что я — аристократ, а значит, самое для меня страшное — это урон чести и репутации. Отсюда и голые девицы в кабинете.

Был ещё шанс, что в попытках меня уничтожить Зиновьев сам убьётся, но я бы на это деньги ставить не рискнул. Как говорится: на бога надейся, да сам не плошай.

Приехав домой, я добился состояния одиночества на крылечке и сказал:

— Диль!

— Да, хозяин?

— Обыскала дом?

— Ничего найти не удалось, кроме вот этого.

— А что это?

— Какая-то рукопись…

— Хм. А! Так это же роман Черёмухова. Он упоминал, что Зиновьев его в заложниках держит.

— Я молодец, что украла?

— Конечно, молодец, хотя я и осуждаю. Как тебе текст?

— У меня нет художественного вкуса, хозяин. Фабула не вызывает вопросов, психологическая достоверность персонажей в пределах нормы, идея работает…

— Ну и хорошо… Посмотрим, подумаем.

* * *

Думал я всю ночь, отчего спал скверно и утром поднялся несколько не в себе, но пара чашек кофе закрыли вопрос.

— Дядя Саша, я хочу к папе с мамой, — заявила Дарина во время завтрака.

— До следующих выходных терпит?

— У!

— Ну что «у!»? Времени у меня сегодня не будет в такую даль ехать, а завтра тебя забирать.

— А что ты будешь делать?

— Кабы я знал, Дариночка, я бы, разумеется, сказал… Давай так. На следующих выходных — к папе с мамой, а сегодня вечером я тебя возьму в академию и покажу телескоп.

— Теле- что?

— Телескоп. Такая здоровенная труба, чтобы через неё смотреть на Луну и звёзды.

— Это которая обсерватория?

— Да-да, она самая!

— Ну ла-а-адно, — смирилась Дарина с неизбежным.

— А если серьёзно, Саша, куда ты опять едешь в выходные?

Выходные… Как будто бы есть у меня такое в рабочем графике! В выходные у меня вечно самая страда. Страдаю вот… Первым делом я заехал к Кеше. Там как всегда меня встретил весёлый аврал, в котором и рождалась белодолская культура.

— Ответственный за ребусы с концами ушёл, — сказал мрачный Кеша. — Сказал, мол, хочет расти над собой, а у нас его зажимают. Ушёл, сволочь такая, в «Последние известия», а ему там буквально с порога дают авторскую колонку: «Архитектурный облик Белодолска». Каково, а⁈ Главное: хоть бы словом намекнул, что ему расти надо, что в архитектуре разбирается! Нет! Пил — и только. И сроки срывал.

— Ну так бывает, — сказал я, усевшись на стул для посетителей. — Иногда человеку просто надо уйти. Сам не понимает, почему. Надо.

— А нам что делать прикажете⁈ У нас в промежутках между сенсациями множество народа газету покупали только потому, что в ней кроссворды интересные.

— Это, кстати, плохо. Ты же, Кеша, изначально хотел культурную газету делать. Ну и зачем тебе эти кроссворды?

— Так ведь покупатели, подписчики!

— Кеша… Если идти на поводу у покупателей и подписчиков, этак ты скоро к кромешной порнографии скатишься, и они же тебя и заплюют. Надо свою линию проводить и жёстко. Ушёл ребусник — вот, знак тебе свыше. Моё мнение такое: хочешь ребусы — издавай газету с ребусами, а «Лезвие слова» — это про другое.

— Как у вас просто всё…

— Ни разу не просто. Это очень сложно, наоборот.

— В любом случае, материала теперь не хватает. Выдумываем новую рубрику. И занятость у всех…

— Очень хорошо, что вы все такие занятые. Есть такая великая мудрость: хочешь, чтобы что-то было сделано — поручи это человеку, который завален работой.

— А что у вас такое, Александр Николаевич?

— Да предлагаю тебе немного расширить свою деятельность. Начать выпускать литературный журнал.

— Александр Николаевич, да вы с ума сошли!

— А что? С Серебряковыми я по финансовой части сам поговорю. Помещения новые арендуешь, людей наберёшь, ответственных назначишь…

— Да где же людей-то взять⁈

— Уж за это не беспокойся. Вокруг меня как-то постоянно правильные люди образуются. Будто сами собой.

— А материал?

— Есть у меня один романчик… С точки зрения абсолютно независимого эксперта — очень, очень даже ничего такой. Для начала вполне хватит, с продолжением в нескольких выпусках. Это ведь не газета, это — журнал, Кеша. Он раз в месяц или, там, в квартал выходит.

Кеша несколько минут в глубоких раздумьях метался по кабинету и вдруг заплакал.

— Что такое? — встревожился я.

— Александр Николаевич! Я же вам так гнусно пакостил, так жизнь отравлял, а вы… Вы мне… Ещё и журнал!

— Только не мните меня святым, умоляю. Всё, что я делаю — делаю исключительно в своих гнусных интересах.

— Вы наговариваете, Александр Николаевич!

— Ну, то уж как хотите, однако льщу себя надеждой, что мне лучше знать. С вашей стороны согласие, я так понимаю, есть?

В который уже раз я поймал себя на мысли, что и сам толком не понимаю, когда обращаюсь к Кеше на вы, а когда на ты. Человек такой. Специфический.

— Есть, — твёрдо сказал Кеша, вытер рукавом слёзы и протянул мне ладонь.

* * *

Сразу после Кеши я отправился по указанному господином Сицким адресу заниматься разработкой новейшего метода перемещений из пункта А в пункт Б. Поскольку теоретический маг из меня был весьма посредственный, я не понимал, зачем там нужен, и почему эталонный интроверт Сицкий не может сам чего-нибудь изобрести. Но всё равно шёл, ведомый в равных пропорциях любопытством и желанием как-то помочь полезному начинанию. В конце-то концов, мне Елизавета Касторовна завещала жить праведной и общественно-полезной жизнью! Ну, вот я и…

Извозчик, не иначе как используя малоизвестную извозчичью магию, вывез меня фактически за город, углубился в частный сектор, проехал его и вскоре остановился.

— Прибыли, барин!

Я опасливо выглянул из окошка. Посреди чистого поля стоял одинокий дом. Прямо сказочный теремок, ещё и раскрашенный так, будто к этому привлекли детей: каждое брёвнышко в свой цвет.

— Это нормально? — спросил я.

— Ась? — спросил извозчик.

— Ясно… А выбираться отсюда мне как потом?

Конюшня в глаза не бросалась. Теремок стоял один, как белый хрен в конопляном поле.

— Не знаю, барин…

— Давай так. Я тебе сейчас оплачиваю поездку и половину этой суммы сверху, а ты сюда приедешь через четыре часа и меня заберёшь. Заплачу ещё, не обижу. Как сделка?

Сделка извозчику понравилась, и он радостный ускакал обратно в город. Я же, постояв немного и посмотрев ему вслед, а также на молчащие трубы загородных домов (судя по всему, тут были дачи аристократов, отдыхать на которых пока что был не сезон), вздохнул и пошёл к теремку.

На стук отворили сразу.

— Вы пунктуальны, — сказала горилла. — Заходите, Александр Николаевич. Это моя лаборатория.

— Здравствуйте, — сказал я, переступая порог. — Судя по голосу, вы — Невелим Диаконович?

— Я полагал, что мой голос не оставит у вас вопросов.

— Прошу прощения.

— Заходите, разувайтесь. Здесь вы можете взять тапки.

Изнутри теремок являл собою всё ту же психоделическую сказку. Вырвиглазные цвета орали на меня отовсюду. Оранжевые, красные, жёлтые стены, половицы, как и брёвна снаружи, выкрашены каждая по-своему. Даже тапки мне достались ядовито-зелёные.

— Я предпочитаю окружать себя яркими цветами, — говорила горилла, вперевалочку двигаясь в комнату с открытыми дверями. — Многие считают это безвкусицей и находят невозможным работать в таких условиях, однако я считаю, что яркие цвета благотворно влияют на нервную систему. У меня никогда не бывает депрессий, я чужд унынию. Я всегда бодр, весел, настроен на положительный исход и готов к любой работе. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

— Как скажете…

— Прошу вас, садитесь на жёлтый стул, придвигайте его к жёлтому столу. Ощутите гармонию. Справа от вас стопка цветной бумаги. Берите перо. Вы будете писать.

— А вы писать не будете?

— Мне трудно писать. Я горилла.

Почему-то мне казалось, что я попал в чей-то бредовый сон. Может быть, треклятый Зиновьев, лёжа в больнице, уже написал на подготовленной бумаге какую-нибудь гадость про меня, и она сработала? Нельзя отметать такой вариант… Спрошу вечером торрель. Сейчас, при горилле, конечно, не буду. Так-с, перо, говорит… Ага, вот. И чернильница вот.

Стол стоял посреди большой комнаты, по углам которой ютились разноцветные кресла, на окнах висели разноцветные занавески.

— Что писать? — спросил я, сняв крышечку с чернильницы.

— Полагаю, вам не стоит задавать вопросов, ответы на которые я дам в любом случае. Пишите: «Факт номер один. Употребив зелье уменьшения, человек переносится в небытие, где пребывает в бессознательном состоянии, пока не выпьет зелье отмены». Пишите далее: «Факт номер два. Господин Прощелыгин, пребывая в небытии, видел там множество людей, пребывающих без сознания». Теперь измените каким-либо образом почерк и пишите: «Вопрос номер один: кто все эти люди?». Ответ попрошу дать письменно.

Записав вопрос, я замешкался, поднял голову и встретил взгляд гориллы.

— Я…

— Письменно, Александр Николаевич. Мы здесь занимаемся наукой. Каждое движение мысли обязано быть зафиксированным.

Нет, это точно сон. Или того хуже — бред. Лежу при смерти, а мозг, кислородно голодая, выдаёт эдакое…

Но ладно, играть так играть. Я окунул кончик пера в чернильницу и вывел на ярко-красной бумаге чёрными чернилами следующее: «Гипотеза номер один. В небытие попадают исключительно люди, употребляющие зелье уменьшения. Опровержение номер один. Откуда их так много? Зелье-то запрещённое, если бы его так часто использовали, об этом было бы более широко известно. Вывод номер один: в небытие попадают люди каким-то ещё способом, которого мы пока не знаем. Следствие из вывода номер один: нужно понять, как и при каких обстоятельствах люди могут попадать в небытие».

Закончив, я отложил перо и протянул цветную бумагу Сицкому. Горилла взяла бумагу и пробежала написанное взглядом. Видимо удовлетворившись, кивнула и взяла стоящую рядом печать. Дыхнув на рабочую поверхность, что-то оттиснула внизу бумаги.

— Полагаю, на сегодня хватит.

— Прошу прощения?..

— Молодой человек, наука — это не только увлекательные исследования и умопомрачительные открытия. Наука — это на девяносто процентов работа мысли. Нужно думать. Вы поставили вопросы и задачи, это требует осмысления. Увидимся через неделю. Не смею вас задерживать. Я не люблю гостей, Александр Николаевич, я здесь работаю. Пожалуйста, уходите. До свидания. Полагаю, у вас не должно было остаться вопросов.

Я оказался на улице в полнейшем недоумении. Постояв пять минут, хотел было вернуться и потребовать, в конце-то концов, от Сицкого дать мне приют ещё на четыре часа, пока не вернётся извозчик. Но дверь была заперта, а вскоре я увидел, как из приоткрытой форточки вылетел ворон и умчался прочь.

— Ну, так, по первому впечатлению, мне не очень нравится быть учёным… Диль!

— Я здесь, хозяин.

— Там, в город отсюда едет извозчик, с которым я приехал. Догони его, скажи, чтобы ехал обратно. Заплачу всё, что обещал, освободился раньше.

— Есть!

Диль исчезла. Я, нехорошо ругаясь, пошёл к дороге. «Увидимся через неделю». А вот фиг тебе, между прочим! Я на следующих выходных уже обещал Даринку к законным родителям отвезти. Конечно, я отвезу её в пятницу, а вернусь в субботу, но в гробу я вертел после таких трипов ещё к неуравновешенному Сицкому переться. Нет уж, всё. Хватит. Хочет заниматься со мной наукой — пусть летит ко мне и играет по моим правилам.

Вообще, замечаю такую вещь: как только я играю не по своим правилам, так мне сразу же не нравится. Следует сделать отсюда вывод: к удавам чужие правила. В конце-то концов, я — взрослый, самодостаточный человек! Нужен мне этот Сицкий тридцать раз. Мир бездну времени существовал без умения перемещаться в пространстве мгновенным образом — глядишь, и ещё столько же простоит. Меня, между прочим, всё устраивает! Хотя конкретно сейчас я и не отказался бы переместиться в пространстве мгновенно, но подумаешь, мелочи жизни!

С даринкиными родителями, кстати, тоже песня. Весна уже вовсю началась, а значит, что? Значит, скоро нужно пахать. Пахать — это лошади. Ну, или быки… Корова нужна — совершенно точно, жить в деревне без коровы — это и не жить вовсе, то я в какой-то книжке читал, значит, правда. Этим заниматься нужно, деньги вкладывать, Диль гонять. А у меня, между прочим, в больнице этот чёртов Зиновьев валяется, и любое отвлечение Диль — это риск для Таньки и Даринки! Иными словами: головняков куча! Так что решено: Сицкого вычёркиваю. Полагаю, у него не должно будет остаться вопросов.

Когда я вышел к дороге, как раз подъехал извозчик.

— Ну вы, барин, чудите! — радостно воскликнул он. — Куда едем-то?

— В психиатрическую.

— Как прикажете! — не удивился извозчик.

Складывается впечатление, что белодолских извозчиков я уже никогда и ничем не смогу удивить…

* * *

Акакий Прощелыгин встретил меня необычайно ясным взором и ледяным спокойствием. Как только мы с ним обменялись рукопожатиями, он сказал:

— Мне жаль.

— Чего именно?

— Мне жаль, что мою жизнь не осветила такая трагическая любовь, о которой я бы вспоминал перед смертью. Этот крохотный штришок изрядно украсил бы мой образ, но — увы. Работать приходится с тем, что есть. Я готов возглавить кафедру зельеварения.

— Нет-нет-нет, погодите, я вам предлагал лишь гипотетическую возможность преподавания…

— Я. Готов. Возглавить. Кафедру. Зельеварения.

Мне осталось только отступить перед такой свирепой решимостью.