Господин Черёмухов притащился к господину Жидкому домой на следующий день после того, как Зиновьев загремел в больницу. Да, не только проститутки праздновали освобождение от диктатуры озабоченного аристократа, но и Черёмухов, которого никто не видел с тех пор, как его выпустили из-под стражи.

Но если проституток, судя по всему, вполне устроило тюремное заключение с обвинением в захвате заложников, то Черёмухову такие расклады не улыбались.

— Вы не понимаете, что это за человек, — бормотал он, заламывая руки, в зашторенной наглухо столовой.

— Мы понимаем, — сказал я.

— Не понимаете!

— Прекрасно понимаем, успокойтесь. Лучше рассказывайте как есть!

— Я рассказываю: это страшный человек! Возможно, сам дьявол. Он всё знает, всё и обо всех! Смотрит на тебя — и как будто бы видит насквозь, я не шучу, господа! И этот его слуга — это фамильяр!

— Да мы и это знаем…

— О Господи… Он может найти кого угодно, где угодно! Невидимым рыщет по свету, может быть, и сейчас рядом с нами.

— Нет, сейчас его нет рядом с нами.

— Откуда вам знать⁈

— Диль, объясни, откуда нам знать.

— Потому что я — фамильяр, и я бы его почувствовала.

— Господи!

— Нет, я — фамильяр.

— Господи, фамильяр!

— Дилемма Эдуардовна, вы можете исчезнуть, чтобы не смущать нашего друга.

Если супруга Фадея Фадеевича в детстве отчаянно мечтала сделаться магом, то Черёмухов сейчас представлял собой её противоположность: он благодарил бога за то, что родился без магического дара. Ему было хорошо известно, что Килька способен разыскать любого мага в мгновение ока в любой точке земного шарика. А вот разыскивать человека без магических способностей было гораздо, гораздо более трудно. Мне такие задачи облегчал торрель, но у Зиновьева, насколько я успел понять, ничего подобного в арсенале не было. В отличие от Диль, Килька очевидно туповат и не столь успешно генерирует прорывные идеи.

Поэтому Черёмухов выбрал для укрытия квартиру прокурора, в которой его вряд ли будут искать, и избегал помещений с раздвинутыми шторами, так как боялся всевидящего ока Кильки.

Господин Жидкий был удивлён изрядно, увидев у себя на пороге жалкого, дрожащего преступника, которого не так давно буквально вырвали у него из цепких лап. Удивление, впрочем, было не лишено приятности. Однако Жидкий, выслушав Черёмухова, здраво рассудил, что без Соровского тут не обойтись, и пригласил меня поужинать. Вот такой человек: всё у него через работу.

А рассказывал Черёмухов действительно любопытные вещи.

Оказывается, он на самом деле был писателем. Жил, как и полагается, впроголодь, неустанно обивая пороги издательств, в которых его уже хорошо знали и старались по возможности на эти самые пороги не пускать. Иногда удавалось пристроить в журнал или газету рассказ, очерк или ещё какую-нибудь мелочёвку. Жить на эти доходы было, разумеется, невозможно, и Черёмухов всё глубже погружался в пучины отчаяния.

И вот однажды он, в полном соответствии с каноном, встретил Сатану.

Сатана представился Зиновьевым и предложил Черёмухову работу в принадлежащей ему газете. Задачей Черёмухова было вести колонку литературных обзоров для культурной московской публики. И поначалу он решил, что сорвал джекпот в жизни. Ему дали неплохой оклад, за каждую рецензию доплачивали отдельно, а самое главное, совершенно бесплатно присылали книжные новинки из всех издательств.

Черёмухов, как и любой уважающий себя писатель, читать очень любил. И как любой человек, просто обожал высказывать своё драгоценное мнение, особенно зная, что это мнение прочитают сотни людей.

Его полностью увлекла новая работа месяца на три. Потом всё же пробудился внутренний творец, и Черёмухов начал потихонечку пописывать в стол. Нет, речь идёт не о психическом расстройстве, в результате которого человек справляет малую нужду в ящик стола. Речь о создании литературного произведения без особенных надежд на его публикацию.

Работа увлекала его всё больше, и за два года Черёмухов закончил вполне себе неплохой роман. Но за эти два года произошли и другие события.

Однажды вместе с очередной новинкой Черёмухов получил записку от своего благодетеля. В записке было высказано вежливое пожелание увидеть на эту книгу положительный отзыв.

Книга, разумеется, оказалась полнейшим шлаком, от которого хотелось уснуть вечным сном. Черёмухов поборолся с собой и победил. Написал такой хвалебный отзыв, что сам в него поверил. На следующий день получил банковский чек на хорошую сумму.

Это повторялось ещё несколько раз. Хорошие книги надо было обливать помоями — и Черёмухов обливал. Плохие — хвалить, и Черёмухов хвалил. Он не задавал вопросов, он просто выполнял свою работу, оправдывая себя точно так же, как оправдывал бы любой, в сущности, человек, идущий на сделку с совестью.

Как стало понятно после, всё это было проверкой лояльности и моральной гибкости. Проверку эту господин Черёмухов с честью выдержал и удостоился приглашения к Зиновьеву на ужин. После ужина Зиновьев протянул Черёмухову свёрток, форма которого так и кричала о литературном содержании.

— Я думаю, вам можно доверять, господин Черёмухов, — сказал со значением Зиновьев. — Прочтите это, пожалуйста. Обзор писать не нужно. Никто не должен видеть эту книгу. Прочтите её и верните мне через неделю. Я хочу узнать, что вы о ней думаете.

Грешным делом, Черёмухов решил, что Зиновьев сам накропал романчик и хочет услышать мнение со стороны. К тому моменту Афанасий Леопольдович достиг уже таких успехов в области моральной гимнастики, что не видел никаких проблем в том, чтобы расхвалить книгу в пух и прах, даже не читая. Но всё ж таки прочитал. За неделю. Трижды.

— Когда я закончил, то вышел на улицу и уставился в небо. Светало. Небо было по-прежнему сверху, и солнце действительно собиралось опять на него забраться, чтобы вечером неизбежно скатиться. Где-то цокала копытами лошадь. Перекрикивались идущие на рынок торговки. Начинали чирикать птицы. Жизнь продолжалась. Небо не рухнуло. Несмотря на то, что я прочитал. И это было самым страшным моментом в моей жизни: осознать, что жизнь продолжается в том же духе, даже когда существуют такие вещи…

— А что вы прочитали?

— Одну из тех книг, что сейчас, как я понимаю, находятся в вашем ведении, Александр Николаевич. Боевик. Он был написан настолько плохо, что казалось невероятным существование подобного автора во вселенной… Хотя бы в какой-нибудь вселенной. Примитивный язык, прямолинейное повествование… Это был не художественный текст, а просто что-то из области разговорного жанра. Мужики после драки в пивной могли бы написать нечто подобное, если бы им почему-то пришло в голову писать. Но меня поразило не это. Меня поразило то, что я прочитал эту книгу трижды, трижды! Два раза я попадал в конфузную ситуацию, когда мне требовалось, не при дамах будь сказано, выйти по важному делу, но я всё терпел и терпел, а потом… А потом не успевал сделать это важное дело надлежащим образом, в связи с чем имел неприятности стыдного толка… И вот на эту книгу мне надо было написать отзыв. Вообразите, задача!

Черёмухов пришёл к Зиновьеву и честно сказал ему всё, что думал, не скрывая эмоций. Зиновьев, слушая, кивал, будто в такт своим мыслям, которые почему-то выходили на свет Божий через рот Черёмухова. А когда Черёмухов остановился перевести дух, Зиновьев сказал следующее:

— Знаю, знаю, мой дорогой. Я сам был шокирован не меньше вашего. Ведь у меня, право слово, есть художественный вкус… Но скажите: вы заглядывали на страницу со сведениями технического характера? Там, где перечислены так называемый редактор, так называемый корректор и, да простит меня Всевышний, так называемый художник?

— Нет, я… Разве только краем глаза.

— Откройте её теперь и посмотрите на слово «тираж».

Черёмухов открыл. Спустя пару секунд он сказал:

— *********!

Тут же спохватился:

— Прошу меня простить!

— Ничего-ничего. После такого чтения иначе выразиться трудно, я вас понимаю.

— Откуда это⁈ Это Америка? Там, я слыхал, в почёте вульгарщина… Нет, но почему же книга на русском языке? Хотя такой примитивный алфавит, право слово, неудобно называть русским, он же упрощён до идиотии!

— Успокойтесь, Афанасий Леопольдович, дышите глубже. Килька принесёт вам квасу. Килька! Квасу!

Квас не сумел унять пожара, разгоревшегося в душе Черёмухова, но слегка освежил голову. И на эту голову обрушилась страшная правда.

— Эта книга напечатана не на Земле, господин Черёмухов. Вернее сказать, на Земле, но не нашей. Я обладаю возможностью доставать такие книги. Счёл бы их просто бессмысленной забавой, если бы не эти тиражи…

— Я вас понимаю. Это что-то несусветное!

— Именно, именно! К сожалению, сейчас, согласно нашему законодательству, эти книги запрещено продавать, покупать, читать, хранить. Это уголовно наказуемое преступление. Вы, прочтя сей опус, уже обеспечили себя тюремным сроком.

Черёмухов вздрогнул. Слова прозвучали как бы между прочим, но взгляд — взгляд Зиновьева! — был твёрд и жесток. Черёмухов отчего-то представил, как чувствует себя рыба, которая, польстившись скуки ради на не очень-то и соблазнительного червяка, понимает, что заглотала крючок.

— Если вы спросите моего мнения, то я нахожу сей закон неразумным, господин Черёмухов. Он устарел. Но отменить его мы не можем. Однако вот что мы можем сделать с вами вдвоём.

Перед совершенно потерявшим представления о базовых ценностях Черёмуховым развернулась панорама замысла мирового масштаба.

— Всё основано на гипотезе! — разглагольствовал Зиновьев. — Гипотеза же моя состоит в том, что если вся эта, с позволения сказать, литература пользуется таким спросом в ином мире, то и здесь она встретит ровно такой же тёплый приём. Да что там «тёплый»! Горячий! Продавать эти книги как есть, разумеется, нельзя. Но! Мы можем их издавать у нас, в наших типографиях. Откроем своё издательство. Вы откроете, господин Черёмухов.

— Я?

— Вы. Деньги у вас будут, не беспокойтесь. Для начала напечатаем несколько пробных тиражей, конечно, и посмотрим на реакцию. Если она будет благосклонной, то мы с вами откроем шлюзы и обрушим на этот город наводнение! — Тогда речь ещё шла исключительно о Москве. — Что нам это даёт. На примитивном уровне: вы получите деньги. Много. Достаточно, чтобы не задумываться о них до конца дней своих. Но это сущая мелочь, главное же другое. Литература эта обретает значение всероссийское. Далее другие страны начинают проявлять любопытство, и мы продаём права на переводы. Вообразите, Черёмухов: Россия — родина новейшей литературы! Литературы, которая способна достучаться до любого, даже до самого закостенелого, неразвитого, примитивного разума! Взгляните в окно! Нет, подойдите и взгляните! Видите их? Видите это недоразвитое мужичьё, которое может только работать и пить, и такое же недоразвитое бабьё, гораздое только на то, чтобы рожать бесполезных детей и горланить на базаре⁈

Ничего этого Черёмухов не увидел, поскольку окна в кабинете Зиновьева выходили в сад, но охотно поверил, что перед мысленным взором Зиновьева именно всё вот так и есть. Спорить не стал, затаился в ожидании новой информации.

— По-вашему, они читают книги, Черёмухов? Нет, разумеется! Но наши книги они читать будут. А ведь их — большинство! Имя им — легион! И вот, когда весь мир — весь мир, Черёмухов! — будет брать пищу с наших рук, мы сможем сказать, что достигли вершины.

В настоящем времени трясущийся от страха Черёмухов убеждал:

— Вид у него был в этот момент — ну натурально сумасшедший! Глядит в потолок, трясётся весь! Меня даже страх взял — а ну как помрёт? Но не помер, к сожалению… Ну что ж, разумеется, мы начали работать. Я ведь не мог отказаться. Я… предполагал, что в случае отказа меня убьёт фамильяр, или ещё чего похуже… Но была, знаете, надежда. Ведь Зиновьев старше меня, и он, хотелось мне верить, издохнет раньше, так что я ещё успею спокойно пожить.

— С деньгами, — ввернула язвительная Танька.

— Ну, да, с деньгами, но главное — пожить! Жить, дамы и господа, понимаете ли, очень хочется!

— Мы понимаем.

— Я кое-чего не понимаю, — проворчал Жидкий. — Почему Зиновьев никак себя не афишировал? Насколько я услышал, это ведь именно он хотел всемирной славы. А что в итоге? На обложках имена выдуманных авторов, издательство — и то на вас, газеты о вас пишут. И даже в ходе расследования никак не вскрывается связь Зиновьева со всем этим. Я не понимаю…

Черёмухов развёл руками.

— Я делал всё так, как он говорил, и почти не задавал вопросов. Он, знаете ли, не любит вопросов. Потому как если его начать спрашивать, то зачастую вовсе рассыпаются его умопостроения. Это я с первой встречи сообразил.

— Рискну объяснить, — вздохнул я. — Литература для нашего с вами мира действительно слишком необычная, резкая, смелая, ультраупрощённая, если позволено мне будет так выразиться. План был грандиозным, но только в случае успеха. А если провал? Нет, Зиновьеву совершенно не было никакого резона связывать своё имя с анекдотической попыткой продать кучу макулатуры. Провал был бы провалом Черёмухова, а победа — победой Зиновьева.

— Но почему же тогда он вытащил этого, — презрительный жест в сторону Черёмухова, — из тюрьмы? По вашей логике, он как раз должен был либо бросить его, либо вообще убить!

— А тут, Фадей Фадеевич, другое. Если бы Черёмухов сел в лужу, разорился — Зиновьев именно так бы и сделал. Но ведь его арестовали не за то, что он печатает пошлятину, а по другому поводу. Следовательно, идея-то работает, просто возникли небольшие трудности. Которые он, опять же, разрешил, выставив себя героем лишний раз.

— А ведь вы правы, Александр Николаевич! — возбудился и подскочил Черёмухов. — Правы абсолютно! Я для него — расходный материал!

— Можно подумать, вы этого сразу же не поняли.

— Может быть, и понял, конечно, однако не в таких выражениях… Но дело не в этом! После того как он забрал меня из тюрьмы, он начал говорить совершенно иное! Он говорил, что собирается добиться отмены закона, запрещающего распространение иномирной литературы! Говорил, что сумеет это продавить, и его имя станет навеки связано с этими глобальными переменами! Он много чего говорил, я не всё понял. Там про опиум для народа, про влияние на другие державы, что-то насчёт экономического значения… В общем, как будто бы даже то, что меня поймали и разоблачили, это даже хорошо. Только он особо настаивал на том, чтобы я говорил, что мы с ним познакомились как раз в этот самый момент, когда он меня из тюрьмы забрал…

— И ведь что скверно, нам этого Зиновьева никак не прижать, — вздохнул Фадей Фадеевич. — Что у нас есть, кроме одного свидетеля? Да и тот…

Договаривать Жидкий не стал, и так все всё поняли, что свидетель у нас — такой себе. Мы же с Танькой поняли про себя ещё больше, но никому не сказали. А именно, что ничего ровным счётом правосудие с Зиновьевым не сделает. Поскольку у него не только фамильяр четвёртого ранга, но ещё и магия Ананке.

Я даже не мог привлечь к делу Елизавету Касторовну, поскольку тогда неизбежно выплывет то, что я и сам являюсь магом Ананке.

— Господин Черёмухов, а ко мне, в Белодолск, вы из каких соображений поехали?

— Так он же мне и сказал! Я ведь ему обо всём таком сразу… Он и говорит: поезжай, Сибирь нам нужна. Раз уж сами предлагают. Вот я и… Но теперь, Александр Николаевич, я вам так скажу: мне уже никаких денег не надо. Вы меня, пожалуйста, уж или на каторгу куда, или хоть куда. Но чтобы этого дьявола больше не видеть! На всё готов! Решительно на любые жертвы! Душа, знаете, дороже жизни. Душу сохранить хочу, Александр Николаевич. Спасите вы меня, грешного!

И под всеобщими удивлёнными взорами Черёмухов рухнул передо мной на колени, стукнулся головой о ковёр и возрыдал.