Разнообразия ради Фадей Фадеевич жил не в частном доме, а в квартире. Квартира находилась в шикарном пятиэтажном доме, что уже издалека производил впечатление архитектурными излишествами, описать которые сумел бы человек, хоть сколько-нибудь в этом разбирающийся. Упомянутые излишества выгодно подчёркивали установленные во дворе — не без моего скромного участия — магические фонари, высокие и яркие, озаряющие вычурный фасад дома ровным тёплым светом.

— Я никогда не была в квартире, — задумчиво сказала Татьяна, когда мы подъехали. — Страшновато.

— Не бойся, квартира тебя не обидит.

— Ужас, как можно жить в квартире! Это микроскопическое пространство, где стены давят на душу…

— Ну, я всю жизнь в квартирах прожил.

— Как ты это сделал?

— Да очень просто. Берёшь интересную книжку — и стены уже не давят на душу.

— И правда…

На въезде во двор нас встретили шлагбаум и дедушка. Дедушка, поправив очки, спросил, к кому мы, такие нарядные, явились. Я назвал фамилию прокурора, и дедушка тут же поклонился, сообщил номер подъезда, этажа и квартиры, после чего поднял шлагбаум.

— Совершенно непонятно, как так жить, — заметил я.

— Ты о чём?

— Ну вот, если, например, захочет к тебе внезапно прийти проститутка с просьбой о помощи — и как?

— Наверное, придёт на службу.

— Действительно, как-то не подумал. Надо бы тоже квартиру купить.

— Зачем⁈

— Чтобы никто не догадался!

Тут Даринка, молчавшая всю дорогу, посмотрела на меня и спросила:

— О чём?

— Вот видишь, — таинственно ответил я.

Мелкая хмыкнула и повернулась к окну. Вообще, она в последнее время как будто повзрослела. Не иначе — скверная история с отцом и братом сыграла роль. Сделалась молчаливей, задумчивей и серьёзней. Впрочем, тут и возраст, и гимназия. Перемены — они вообще закаляют характер. Я вот однажды попал в другой мир… Нет, плохой пример. Я каким был раздолбаем, таким и остался. Просто меня здесь за это любят, а не пытаются заставить устыдиться и жить иначе.

Коляска остановилась. Извозчик крикнул: «Приехали, барин!»

Вышли. Я расплатился, отпустил человека. В подъезде, после тяжёлой деревянной двери нас ждало окошко консьержа. Там тоже сидел дедушка, на мой невнимательный взгляд — копия первого, даже поправлял очки таким же в точности жестом.

— Добрый вечер, господа, вы к кому?

— В пятнадцатую, к Фадею Фадеевичу.

— Да, как же, как же, он предупреждал. Это третий этаж, дверь налево. Поднимайтесь, пожалуйста.

Танька на всё происходящее и окружающее глядела с большим любопытством. Даринка же ощутимо робела, и я её понимал. Широченная лестница с лакированными перилами и балясинами, ковровые дорожки на ступеньках, кадки с декоративными деревцами на площадках, а главное — абсолютная чистота. Здесь буквально каждый квадратный сантиметр вопил: «Дорого!» На ребёнка эта очевидная элитарность не кисло так давила.

Конечно, она бывала в доме Фёдора Игнатьевич, она фактически жила у меня дома. Но вот нюанс: Фёдор Игнатьевич отродясь не жировал, да и мы с Танькой как-то не стремились выставлять напоказ свои богатства, если их так можно назвать. В нашем жилище царила атмосфера умеренно легкомысленного хаоса пополам с практичностью. Когда, к примеру, доктор пришёл ко мне посоветоваться, какой купить чайный сервиз, я совершенно искренне его спросил:

— Нахрена? Кружки же есть какие-то.

Доктор посмотрел тогда на меня долгим раздумчивым взглядом и молча отошёл вносить правки в свою картину мира и возможно даже дописывать главу в автобиографию.

Здесь нас совершенно точно ждал чайный сервиз. Да не один, а в числе многого прочего. «Хорошо, что Танька меня в своё время этикету обучила», — подумал я. И мне показалось, что Даринка подумала о том же.

Монументально выглядела дверь квартиры номер пятнадцать. Чёрная, с потускневшей латунной ручкой, она буквально подавляла волю. Даже если бы проститутка, прорвавшись через все кордоны, добралась до третьего этажа, тут бы она просто втянула голову в плечи и ушла покорно сдаваться на милость своей судьбе.

Да что я всё о проститутках думаю? Неудобно, всё-таки к целому прокурору в гости иду. Ладно, собрались! От нас что требуется? Всего ничего: культурно отсидеть ужин, говорить приличные слова, держать вилки с ножами в правильных руках. И всё будет хорошо.

С этой мыслью я надавил на кнопку звонка и услышал с той стороны колокольчик.

— С богом, — сообщил я спутницам.

Побледневшая Даринка перекрестилась.

Щёлкнул замок. Издав солидный, обстоятельный скрип, с которым совершенно не хотелось бороться, так как он, казалось, был элементом антуража, дверь открылась наружу. Я сделал шаг назад и в сторону, чтобы не получить по носу, и пропустил решительную атаку.

Я едва не упал. Мне показалось, будто на меня налетел ураган, тайфун, торнадо — что бы ни значили все эти умные слова, помимо банально сильного ветра. Вскрикнула Даринка. Более выдержанная Танька ограничилась широко раскрытыми глазами.

У меня на шее повисла женщина.

Она прижала меня к себе так, будто я был Ромео, а она — Джульеттой, и я внезапно воскрес и остановил её руку с кинжалом.

Когда женщина отстранилась, у меня получилось её разглядеть. Возраста Дианы Алексеевны или даже постарше, каштановые, с проседью, волосы, большие круглые очки, приятное лицо.

— Александр Николаевич, как же я рада наконец с вами познакомиться! — всплеснула она руками, и из глаз её тут же потекли слёзы. — Мыслимо, мыслимо ли! Я только что обнимала человека, благодаря которому мой муж жив и здоров! Вы не представляете, как я вам благодарна, как я вас люблю, Александр Николаевич!

Я осторожно покосился на Таньку. Та как будто бы не возражала против того, что меня любят прямо у неё на глазах. А если и возражала где-то в глубине души, то все эти возражения иссякли после того, как её саму начали любить в столь же откровенной и безапелляционной манере.

Таньку женщина обняла так, что даже подняла. Не без внутреннего содрогания услышал я сдавленный писк супруги.

— Татьяна Фёдоровна, вы даже не представляете, как вам повезло с супругом! Мыслимо, мыслимо ли! Знайте, когда вышла та статья о вашем преследовании этим ужасным родительским комитетом, я была в ужасе, я всецело была на вашей стороне! Мыслимо ли, чтобы такие ужасные люди существовали в природе! Ополчиться стаей против человека — что можете быть пошлее, нелепее, глупее, и это я ещё не говорю о нравственной стороне вопроса!

Досталось и Даринке. У неё, как у игрушки-антистресс, чуть глаза не вылетели из орбит, когда женщина подняла её и закружила, прижав к груди.

— Мыслимо, мыслимо ли! Я держу в руках ребёнка, которому пожаловал магический дар единорог! Это сказка, чудо, волшебство! Меня переполняют чувства!

— Анелия, тебя всегда переполняют чувства, — послышался усталый голос Фадея Фадеевича. — Я же просил тебя воздержаться от их проявления хотя бы на лестничной площадке. Поставь несчастного ребёнка, — она уже позеленела от нехватки воздуха!

В чём в чём, а в изменении цвета кожных покровов из-за недостатка воздуха Фадей Фадеевич разбирался хорошо. Видимо, осознав это, женщина спохватилась и сгрузила Даринку на пол. Та громко и от души вдохнула, кислород вскружил голову. Танька придержала девочку, чтобы не упала.

— Добрый вечер, господа Соровские, госпожа Догадкина. — Фадей Фадеевич протянул мне руку для пожатия. — Спасибо, что нашли время приехать. Мы, как вы, наверное, уже заметили, очень вам рады.

* * *

Танькино предварительно составленное впечатление о жизни в квартире было уничтожено в первые же минуты. Собственно, я-то понял, с чем мы будем иметь дело, как только вошёл в подъезд и осознал, что на каждом этаже всего по две квартиры.

Для начала мы оказались в прихожей размером с футбольный стадион. Оттуда прошли в гостиную таких размеров, что сидящим в противоположных её углах людях приходилось бы перекрикиваться, сложив ладони рупором. Здесь нас усадили в кресла, и профессиональная до мозга костей служанка принесла поднос с напитками.

— Лимонад, — взмахнул рукой Фадей Фадеевич. — Угощайтесь, прошу. Если кто-то захочет, есть соки…

Никто не захотел перечить прокурору на его территории, тем более что лимонад был потрясающим. Сильный, резкий, он бил в нос и вышибал мозги через затылок.

— Домашний, — как будто бы похвастался Жидкий. — Сам делаю. В минуты досуга…

Мы хором заверили его, что в минуты досуга делает он чрезвычайно хорошие вещи и от всей души пожелали, чтобы таковых минут в его жизни было как можно больше.

Супруга Фадея Фадеевича, Анелия Потаповна Жидкая, не позволяла атмосфере закиснуть ни на мгновение. Она смотрела на всех нас по очереди сияющими глазами и постоянно говорила. При этом, как ни странно, она не казалась пустопорожней болтушкой, как большинство людей, грешащих многословием. Речь её выдавала не последний ум, помноженный на хорошее образование или хотя бы самообразование.

— Вы знаете, мы, конечно, не маги, увы. И я в детстве — сейчас страшное признание сделаю! — я в детстве даже много плакала по этому поводу. Я дружила с одной девочкой, у которой был дар стихийницы, и она постоянно так мечтательно говорила, что, вот, она вырастет и начнёт колдовать! Я так завидовала, даже подралась с ней однажды. Часами могла в комнате сидеть и пытаться что-то такое… То предметы двигать, то ветер дуть заставить. Мысли читать пыталась и, знаете, даже преуспела в так называемой физиогномике, могу по лицу человека в известных обстоятельствах рассказать, о чём он думает. Ошибаюсь, разумеется, мыслимо ли… Но, верите ли, когда в «Последних известиях» написали, что благодаря вашей, Александр Николаевич, науке любой человек сможет освоить магию, у меня сердце подпрыгнуло и чуть не остановилось! Потом так было обидно узнать, что это глупость… После этого я возненавидела «Последние известия» и так обрадовалась, когда вы начали выпускать «Лезвие слова»!

— Да я к этому вообще никакого отношения не имею. Газетой управляет Иннокентий Смирнов, а деньги на учреждение дала госпожа Соровская…

— Александр Николаевич, ну мыслимо ли, чтобы никто не знал, что вы, именно вы были идейным вдохновителем! Если бы вы только знали, как много для меня значит знакомство с вами! Не подумайте! Речь не о том, чтобы обзавестись какими-то связями. Нет! Просто вы так много сделали для страны, для города, для… для моего мужа.

Анелия схватила руку сидящего рядом Жидкого и сжала её с такой благодарностью, что Даринка икнула. По взглядам, которыми супруги Жидкие обменялись, я понял, что у этой пары всё прекрасно. Настолько, насколько вообще может быть. Несмотря на такую невероятную разницу в характерах.

— Ужин подан, — сообщила, заглянув в гостиную, служанка.

— Пойдёмте, — сказал Жидкий. — После ужина у нас с вами будет один разговор…

Анелия демонстративно закатила глаза.

— Что ж, вы же не надеялись, что мой супруг в состоянии просто пригласить друга с семьёй поужинать! Разумеется, будет деловой разговор.

— Я бы не сказал, что он деловой, Анелия.

Когда мы вышли в прихожую, я окинул взглядом россыпь закрытых дверей и спросил:

— А сколько комнат в квартире?

— Пять, — небрежно ответил Жидкий. — Не считая гостиной и столовой, разумеется.

— Ну, разумеется. Кто ж их считает.

В такой крохотной квартирке два-три человека могут, в принципе, жить вместе и даже не знать о существовании друг друга. Удобно в случае развода: разъезжаться вообще не обязательно.

Столовая напоминала торжественный зал какого-то учреждения, в котором вот-вот начнётся корпоратив или ещё чего похлеще. Я даже закрыл глаза и хорошенько тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Получилось: отпустило. И откуда такие иллюзии? Ну объективно столовая не больше нашей, а пожалуй, что даже и меньше. Может быть, из-за белоснежных стен и таких же штор на окнах, из-за белой скатерти, напоминающей больничную простыню?..

Скатерть Даринку нешуточно напугала. По окаменевшему лицу ребёнка даже не такой проницательный физиогномист как Анелия Потаповна легко прочитал бы тягостную мысль, что сейчас ей придётся употребить все свои познания в застольном этикете по максимуму. И вторую мысль, неотрывно сопровождающую первую: «Лучше б мы дома поужинали!»

— Торжественно, — прокомментировал я. — Заранее прошу прощения.

— За что же? — удивилась Анелия Потаповна.

— Скатерть такая белоснежная — всенепременно испачкаю. Вот уже буквально сейчас вижу, как она пачкается…

— Я думаю, это не самое страшное, что может случиться с человеком, — как-то странно вздохнул Фадей Фадеевич.

Я поймал взгляд Даринки и подмигнул ей. Мелкая мне чуть заметно улыбнулась, сразу видно — полегчало.

Несмотря на чрезвычайно чопорное оформление, никаких особых яств на столе не было. Ни тебе икры красной, ни тебе икры чёрной. Множество салатиков, запечённые куриные окорочка с картофельным пюре, а в качестве альтернативы — шницель. Три графина с уже знакомым мутноватым лимонадом. В целом, всё это напоминало традиционное семейное новогоднее застолье. И чувствовалось, что всё же хозяева так питаются не каждый день.

Танька этот момент тоже почувствовала, а может, просто сказалось воспитание: она с искреннейшим восторгом похвалила решительно всё и, разумеется, всё попробовала. Токсикоз она вроде как победила, и к ней вернулся нормальный аппетит. Похвалы пришлись по сердцу хозяевам, особенно зарделась Анелия Потаповна и пообещала всё передать кухарке.

— Я бы хотел произнести тост. — Фадей Фадеевич встал и поднял бокал с лимонадом. — Некоторое время назад я, по совершенно непонятным для меня причинам, начал испытывать к Александру Николаевичу неприязнь. Я в некий момент весь отдался этому чувству, себя не помнил. Но вдруг спросил себя: зачем, почему это чувство? Я внезапно почувствовал себя так же, как в тот день, когда очнулся лёжа в больничной палате, и мне сообщили, что Александр Николаевич спас мне жизнь. Мне сделалось стыдно и тяжело. Но в этот раз чувство было более лёгким, потому что я не успел предпринять никаких действий против моего… друга. Пусть мои слова покажутся странными. Пусть даже смешными — мне это не важно. Здесь нет людей, перед которыми я бы побоялся предстать смешным, будучи всего лишь искренним. Я хочу выпить за то, что делает нас людьми, что отличает нас от зверей. Это возможность, способность, умение и — самое главное! — желание остановиться, задаться вопросами. И усмирить неподвластное разуму буйство чувств во имя чего-то важного. Будь то дружба. Или любовь… Да, к лешему все эти рассусоливания! За любовь.

Мы все, потрясённые как самой речью, так и её окончанием, поднялись и выпили за любовь. И не успели опустить бокалы, как где-то в глубине квартиры послышался грохот и исполненный трагизма вопль.

— Пр-р-роклятье! — Жидкий грохнул бокалом по столу так, что едва не разбил. — Он даже этого не может!

— Дорогой, не надо ругаться…

— Ему всего лишь надо было тихо посидеть и дать нам поужинать, а он, этот…

— Фадей, ну, ничего же страшного не случилось!

— Судя по звуку случилось! Аглая, что там⁈

Появившаяся в дверях служанка голосом трагической актрисы произнесла:

— Часы уронил, что в зале вашей. Стекло — вдребезги, а насчёт механизмы не скажу, не умею…

— Зовите его сюда! Тысяча извинений за то, что всё вот так… Но всё вот так. Придётся этот разговор… Аглая! Погоди, вернись. Задёрни шторы. Я зажгу свечи.

Мы в изумлении переглянулись.

— Саша, — подёргала меня за рукав Танька. — А что происходит?

— Знаю столько же, сколько и ты. Пока всё выглядит так, будто у Фадея Фадеевича живёт вампир. Знаю: фр. Других гипотез нет.

Вскоре тяжёлые белые шторы были задёрнуты, свечи зажжены, и застолье приняло ещё более торжественный вид. А потом убежала и вернулась Аглая. Но не одна, а с персонажем, появление которого, на мой взгляд, заслуживало куда менее торжественного обрамления.

— Господин Черёмухов? — вскинул я брови, увидев хорошо знакомого литературного пирата. — Вот так встреча!