— Александр Николаевич, ну почему всё-таки это нельзя было оборудовать у вас дома? — ворчала Кунгурцева, поднимаясь вслед за мной по лестнице академии.

— Потому, дражайшая моя Анна Савельевна, что дом наш по сравнению с академией низок, а ко всему прочему обладает неподходящей крышей.

— Видела я вашу крышу. Там же есть выход с чердака, и вполне можно на небольшой площадочке той встать с телескопом…

— Вот! Вот видите! Вы же сами говорите: на небольшой площадочке. Разве же это удобно? Разве же на небольшой площадочке можно развернуть мой замысел во всей его глобальности, во всей его — я не побоюсь этого слова! — колоссальности⁈

— Александр Николаевич, вы как всегда преувеличиваете и драматизируете, это просто-напросто телескоп.

Я обиделся. Но я не стал никак проявлять обиды, а затаил её и остаток пути молча исподлобья поглядывал на Кунгурцеву, воображая тот миг, когда она пожалеет о своих словах. Мы поднялись на чердак, оттуда выбрались на крышу — практически пологую, очень удобную. И тут Кунгурцева замерла.

— Что… Что за чушь! — возопила она, подняв руки, будто призывала высшие силы в свидетели.

— Это, Анна Савельевна, вовсе не чушь, а обсерватория.

— Нет!

— Почему же нет? Да! Это объективная действительность.

На крыше академии стояла обсерватория. Она являла собой огромный металлический купол с четырьмя щелями, делящими его как половинку апельсина. Из этих щелей нагло, дерзко, вызывающе торчали огромные трубы телескопов. И, будто подчёркивая драматизм ситуации, на верхушку купола опустился ворон. Он расправил крылья, потягиваясь, и хрипло каркнул.

Анна Савельевна опустилась на колени.

— Не нужно поклоняться обсерватории, — сказал я. — В ней нет ничего трансцендентного. Это всего лишь творение человеческого гения…

— Как… Как… Когда вы это сделали⁈

Сложный вопрос, на самом деле… Проект я набросал ещё в сентябре. Если быть предельно точным, то описал Диль идею, и она расчертила проект за каких-нибудь десять минут. Потом нашла подрядчиков. Потом подрядчики долго ждали подходящего момента. Наконец, Фёдор Игнатьевич ушёл в отпуск, и работы начались.

Я этого не афишировал, никому особо не говорил. Просто иногда в течение дня ходил на крышу, смотрел и одобрял. Даже помогал, в меру своих стихийных и мелкочастичных сил. Материалы приносили ночью. Борис Карлович, качественно вылеченный от последствий тульпы, закрывал на это глаза, то есть, попросту спал. Иногда спал даже не Борис Карлович, но отличить было сложно, так как я не заглядывал внутрь служебного помещения.

Совсем незаметно всё провернуть, конечно, было невозможно. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел. Студенты шептались, преподаватели ворчали — на верхнем этаже что-то то и дело стукало и отвлекало от занятий — но так получилось, что никто ни разу не поднялся на крышу посмотреть и никому не пожаловался. И — вот, у нас теперь есть обсерватория.

— Фёдор Игнатьевич убьёт меня, — сказала обречённым голосом Кунгурцева.

— Да бросьте вы. Почему бы.

— Александр Николаевич, вы меня уничтожили.

— Анна Савельевна, зачем вы так скучно рассуждаете? Это об-сер-ва-то-ри-я! Разве вы не понимаете? И если зайти туда, внутрь, между прочим, упасть будет крайне сложно. Никто и не упадёт, я думаю.

— И что, вы собираетесь устроить сюда паломничество студентов⁈

— М-м-м… На самом деле, нет. Я бы сначала поиграл сам, с друзьями вроде вас и прочих — ну, вы их знаете. А потом, когда нам наскучит…

— Уберёте это?

— Нет! Ну что вы, как можно — этакую громадину. На самом деле я подумывал о том, что не дурно было бы нам в академии открыть кафедру астрологии. А то на Побережной есть, а у нас — фигу с маслом. Ну нехорошо это. Неправильно. Болит у меня душа…

— Да эта ваша постройка никаким нормам не соответствует!

— Что значит, не соответствует? Ещё как! Я Диль промпт… В смысле, приказ отдал, чтобы проект соответствовал всему, чему только можно. Что вы на меня так странно смотрите? Я разве первый день на свете живу? Прекрасно знаю, что с телескопом бы меня отсюда рано или поздно выгнали. Есть такой нерушимый принцип: хочешь сделать себе хорошо — сделай всем хорошо. Тогда ломать не будут.

Принцип этот, правда, работал исключительно в этом мире, в моём родном не работал. Там сделаешь для всех — ещё повезёт, если не сядешь по итогу.

Кунгурцева начала успокаиваться. Посмотрела на купол без прежней ненависти.

— Вы могли бы согласовать это со мной!

— Мог бы, но тогда мы бы только сегодня начали. А всего вернее, вы бы меня уговорили дождаться Фёдора Игнатьевича, чтобы он решал. А тот — известный консерватор.

Судя по выражению лица Кунгурцевой, я только что озвучил задним числом возникший у неё в голове великолепный план.

— Вы — аферист и интриган!

— К вашим услугам.

— И зачем вы меня сюда приволокли утром, когда телескопы бесполезны?

— Так я же специально. Теперь вы за день перезлитесь, а вечером начнёте испытывать живейший интерес к этой афере и интриге.

Покачав головой, Кунгурцева молча протянула мне руку — мол, помогай подняться. Я помог.

— Даже не знаю, выписывать вам штраф или премию…

— Ах, да к чему эти мелкие денежные вопросы между нами! Оставьте, пустое.

— Вообще не знаю, как со всем этим быть.

— И не надо никак быть. Вернётся Фёдор Игнатьевич — пускай у него болит голова, ему полезно. Сразу, так сказать, включится в рабочий процесс, хорошая встряска. А мы с вами давайте займёмся допросом студенток.

— Минуточку! — послышался человеческий голос, даже некоторым образом знакомый.

Мы с Кунгурцевой одновременно подпрыгнули от неожиданности и начали озираться, но не обнаружили ни одной живой души. Кроме ворона.

Ворон мрачной изящной тенью спорхнул с купола на крышу метрах в четырёх от нас и произнёс:

— Александр Николаевич, вы, наверное, хотели узнать, как продвигаются дела с нашим исследованием. Отвечаю: прекрасно! Мне удалось заинтересовать кого следует, и я получил небольшой грант, освобождающий меня от необходимости нести службу и позволяющий сосредоточиться исключительно на научной деятельности. Когда приступим? Я бы приступил уже завтра. Завтра суббота, и у вас нет дел, насколько мне известно. Во сколько? В два часа дня, полагаю, вас устроит. Где? В моей лаборатории, улица Княгини Ольги, пять, это за городом, легко найдёте. Вы, наверное, хотите спросить, как я преодолел свой страх высоты, чтобы явиться вам в облике птицы. Отвечаю: я наврал, у меня нет страха высоты. Зачем я наврал? Я всегда вру людям. Так никто ничего обо мне наверняка не знает, и я остаюсь неуязвимым. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы. До завтра.

И ворон улетел, не дав мне вставить ни единого слова.

— Ну что за человек такой… — вздохнул я.

— Это ведь Сицкий? — спросила Кунгурцева.

— Вы знаете Сицкого?

— Ах, что за чушь! Все знают Сицкого. В академических кругах, я хочу сказать. Такой чудак…

* * *

Студентки допрашивались из рук вон плохо. Каждая, увидев меня, краснела и начинала плакать. У меня сердце кровью обливалось, на них глядючи. Хотелось утешить, сказать: «Вы не виноваты, это всё подлая магия Ананке». Но не мог я такого сказать, ибо пока ещё не был слабоумен, в отличие от дорогого нашего господина Зиновьева.

На каждую — каждую! — из пяти студенток уходило полчаса. Но зато через два с половиной часа я получил подтверждение своим подозрениям.

Эмиль Германович подружился с отцами каждой из них, успел втереться в доверие настолько, что его пригласили домой.

Анна Савельевна, слушая мои вопросы и ответы девушек, недоумевала. А я вот всё прекрасно понимал. Ну, может, не на все сто процентов, однако направление улавливал. Сволочной Зиновьев, как и любой нормальный аристократ, старающийся сделать себе карьеру, имя и образ в свете, обзаводился полезными знакомствами. В дальнейшем он планировал укрепить дружбу, опозорив меня на весь город, а помимо того — опозорить пятерых первокурсниц. Его причастность осталась бы полностью за кадром, и он смог бы поддерживать, помогать как-то отцам девчонок с этим всем справиться…

Как вариант, мог бы втюхать им какое-нибудь оружие, которым можно повергнуть меня, несмотря на защиту фамильяра. Не ровен час, при попытке меня угрохать кто-то бы погиб. И это закопало бы меня ещё глубже.

Впрочем, это уже домыслы. Вполне возможно, что Эмиля Германовича устроила бы одна лишь возможность всем своим видом говорить: «Видите, какой я хороший и порядочный человек, в отличие от него, сотворившего такое с вашими дочерьми!»

— Александр Николаевич, я вовсе ничего не понимаю, — призналась Кунгурцева, когда последняя студентка вышла из кабинета в приёмную. — Что происходит? При чём тут Зиновьев?

Я мысленно сосчитал до десяти, ещё раз прокрутил в голове слова, которые должен сказать, и решился.

— Позовите их всех пятерых.

— Хорошо…

Кунгурцева открыла дверь и высунулась наружу.

— Зайдите, прошу вас. Все вместе.

Девушки понуро выстроились вдоль книжного шкафа. Кунгурцева закрыла дверь. Я присел на край её стола и ещё раз внимательно осмотрел студенток. Блондинка, брюнетка, шатенка, оранжевоволосая, синеволосая. Как будто специально подобрались максимально разные. Отличались и ростом: брюнетка была самой низкой и немного упитанной, что ей, впрочем, шло. А синеволосая была длинной, как жердь.

— Вот как мы поступим. Всё случившееся остаётся тайной.

— Нас ведь даже библиотекарь видел, — пролепетала одна из пострадавших, с оранжевыми волосами.

— Он видел вас одетыми, — внёс я немаловажное уточнение.

— Всё равно. Он дофантазировал…

— Порфирий Петрович взрослый мужчина, даже почти женатый. Ему не до фантазий о первокурсницах, поверьте на слово.

— Как же мы теперь будем в библиотеку ходить…

— Ногами. Ну, либо просить однокурсников. Важно не это, важно другое. Я хочу, чтобы вы, все пятеро, уразумели одну вещь. В случившемся с вами виноват Эмиль Германович Зиновьев.

Пять пар глаз уставились на меня в изумлении.

— Как? Почему? Чем он мог быть тут причастен?

— Этого я не знаю. Никаких прямых доказательств я предоставить не могу. И об этом также попрошу никому не распространяться. Ни друзьям. Ни родителям.

Девушки переглянулись, и блондинка, которую «допрашивали» самой первой, отважилась задать вопрос:

— Тогда зачем вы нам это говорите, Александр Николаевич?

— Затем, чтобы вы, когда и если этот уважаемый господин возникнет на вашем горизонте, бежали от него прочь со всех ног. Чтобы понимали: все его слова — ложь, все его действия — зло. Если он будет вам что-то предлагать, опять же, бегите. Я хочу, дамы, чтобы вам сейчас сделалось ни много ни мало страшно. Не стыдно — стыдиться вам нечего совершенно — а именно страшно. Потому что его нужно бояться.

В их взглядах я чувствовал страх, а потому посчитал свой долг исполненным.

— Идите, — вздохнул я. — И, да! Воробьёва.

— Да, господин учитель! — отозвалась невысокая брюнетка.

— Вы ведь играли чёрными?

Воробьёва густо покраснела и кивнула.

— Моё почтение. Позиция фактически выиграна.

— Правда⁈ — Воробьёва буквально просияла. — Я думала как раз подвести ферзя…

— Нет.

— Нет?..

— Жертва ладьи.

— Но…

— Потом ферзь. И опять ферзь, на аш-2. Это называется форсированный мат. Не бойтесь жертвовать. Иногда можно отдать что-то, что кажется очень важным, чтобы в итоге получить нечто несоизмеримо более важное.

Судя по лицу Воробьёвой, я только что открыл ей целую вселенную. Девушки удалились.

— Александр Николаевич, ну что за чушь происходит? — каким-то непривычно плаксивым голосом спросила Кунгурцева.

— Если бы я знал…

— Но ведь вы же знаете больше, чем сказали им?

— Нет, — предельно искренне соврал я другу.

Иногда надо жертвовать чем-то пусть даже и важным, чтобы получить нечто несоизмеримо большее. Так устроена жизнь.

* * *

Домой я вернулся злой. Впервые со мной было такое, но всё когда-то должно случиться в первый раз. Танька и Даринка смотрели на меня удивлённо. Как я швырнул портфель на стул, как, сдвинув брови, прошёлся туда-сюда по столовой. Настя выглянула из кухни, где, видимо, собирала ужин.

— Саша, что случилось? — Танька первой решила пощупать почву.

— Горе нам! — провозгласил я.

— Почему нам горе? — подключилась Даринка.

— Потому что я построил на крыше академии обсерваторию!

— Папа тебя прибьёт. А почему горе?

— А что такое обвартория?

— Обсерватория, Дариночка. Это такое место, откуда в телескоп можно смотреть на звёзды и видеть их близко-близко.

— Ух ты-ы-ы!

— Вот! — уже практически заорал я. — Вот! Я тоже думаю, что ух ты! И сегодня вечером там соберутся все! Все! Кунгурцева, Леонид, Стефания, Боря Муратов, Стёпа Аляльев… А я… А я вспомнил, что сегодня пятница, и я обещал Жидкому, что мы придём к нему на ужин. Мне никогда ещё не было так больно при мысли об ужине…

— Мы приглашены на ужин⁈ — подпрыгнула Танька. — Что же ты вчера не сказал? Или хотя бы утром⁈

— Потому что я забыл! Забыл, понимаешь⁈ Не надо на меня так смотреть, разве ты не видишь, что мне и без того больно⁈

— Не ругайтесь, пожалуйста!

— Дариночка, мы не ругаемся, просто дядя Саша, как всегда, драматизирует. Одевайся быстрее! Мы едем на ужин.

— Но ведь у нас готов свой ужин, — пискнула из кухни Настя.

— Ешьте с доктором, — пожал я плечами. — Очень жаль, но, увы, я как всегда всё испортил.

— Ничего ты не испортил, — сказала Таня, проходя мимо, и поцелвала меня в щёку. — Мы мигом соберёмся.

Когда она ушла, я пальцем поманил Настю к себе. Вслед за нею из кухни удачно вытянулся доктор.

— Инструктаж на время моего отсутствия. Дверь никому не открывать. Даже если будут говорить, что полиция, даже если сам государь император, да продлятся вечность его дни на троне. Вообще к двери не подходите.

Настя побледнела, а доктор задумчиво кивал, мотая информацию на свой метафизический ус.

— От фамильяров дом надёжно защищён, — продолжал я, — так что Килька сюда не войдёт ни под каким соусом. Но я не знаю, что ещё может придумать Зиновьев. С высокой долей вероятности ничего он сегодня не придумает, он занят тем, что заново учится есть и пить. И всё же: из дома не выходить, к двери не подходить, никого не впускать. Всё поняли?

— Да!

— Ясно, ясно, Александр Николаевич, конечно…

— Вы, доктор, судя по блеску в глазах, где-то употребить успели?

— Что вы! Что же вы в самом деле!

— Хватит на сегодня. Анастасия Анатольевна, проследите за ним, пожалуйста. Невоздержный человек совершенно.

— Александр Николаевич, да я, право слово, не хотел выпить, а всё ж таки пятница…

Я уже только рукой махнул и пошёл в прихожую, ждать своих дам. Постояв пять минут и подумав, вернулся в столовую и стребовал у Насти бутылку сливового сока, чтобы не с пустыми руками идти в гости. Настя осваивалась стремительно, мне уже постепенно начинало казаться, что она всегда тут была.

С бутылкой под мышкой я вышел на улицу и позвал:

— Диль!

— Да, хозяин?

— Ну как ты в целом?

— Мне удалось примириться с собой и принять тот поступок, которым я осквернила постель в твоём доме и обманула твоё доверие.

— То есть, хорошо?

— Хорошо.

— Отлично. Найди нам, пожалуйста, извозчика.

— Сейчас сде…

— Погоди. Прежде чем улетишь, у меня вот какая мысль возникла. Противофамильярная защита ведь — штука не очень распространённая?

— Вовсе не распространённая, это секретные магические технологии. А то, что наварила сестра Прощелыгина и что вы варите теперь — это вовсе какая-то ересь, случайность, такое нигде не описано, и никому это не известно.

— Ну, вот. Килька сейчас в больнице возле своего хозяина трётся, как я думаю. А что если…

— Слетать домой к Зиновьеву и отыскать там бумагу для магии Ананке?

— Диль, ты чудо. Только осторожно! Я не хочу, чтобы ты подвергала себя опасности. Если только заподозришь, будто что-то не так — сразу вон оттуда.

— Поняла, хозяин. Отправляюсь за извозчиком!

Диль исчезла, а я поднял лицо к небу и улыбнулся далёким звёздам. Ничего-ничего. Скоро познакомимся поближе, никуда вы от меня не спрячетесь.