День выдался настолько насыщенный, что я уже к середине в некотором ужасе воображал, как вечером придётся ещё и злополучные тетрадки с контрольными проверять. Можно, конечно, запрячь в это дело Диль, но мне ведь пришлось «отказать ей от дома». А пускать дело на такой наглый самотёк, чтобы послать фамильярку с тетрадями в кабинет одну, я был не готов. Ладно, сам проверю, не развалюсь. Это моя работа, в конце-то концов.

Сначала мы с Настей съездили на рынок, где купили в общей сложности целый тюк всякого тряпья. Там же купили сумку, таскать которую пришлось мне. Тут-то и навалилась на меня вся тяжесть бытия. На выходе с рынка я замер у дороги, глядя озадаченным взглядом на свою родную академию. По сути, сейчас подняться, пересечь три главные дороги, чуть-чуть углубиться к Ионэси — и я в дурдоме. Но со мной баул и Настя. И Диль по такой ерунде дёргать не хочется.

Конечно, теоретически, Зиновьев сейчас занят выживанием, а Килька наверняка суетится вокруг него. Но нельзя полагаться на такие вещи. Нет, пусть Диль занимается охраной.

— Почему вы так погрустнели, Александр Николаевич? — робко спросила Настя. — Я ввела вас в слишком большие расходы?

— Да ну, смеётесь, что ли… Просто дела ещё есть, и я как-то как всегда всё плохо продумал… Ладно, идёмте, что уж теперь. А впрочем, вон, какой-то извозчик. Уважаемый! Притормозите, есть клиенты.

— Куда, барин?

— В дурдом, знаешь?

— Как не знать! Садитесь, домчим!

В коляске я чуть-чуть повеселел. Всё не пешком.

— Александр Николаевич, а для чего нам в дурдом?

— Человека одного хорошего навестить.

— Я вам точно там нужна?

— Абсолютно нет, но куда вас девать — ума не приложу.

— Я могла бы…

— Не могли бы.

— Поняла.

— Вы очень понятливы и тем невероятно к себе располагаете.

— А договор…

— Договор потом Диль нарисует, мне лень.

Разговор как-то незаметно иссяк. Мне от Насти ничего не было нужно, а она смущалась. Такая себе комбинация для светской беседы. Ну и ладно, не больно-то и хотелось мне светской беседы.

В клинике я оставил баул на ресепшене. Настя тоже хотела остаться, но я посмотрел на неё задумчиво и сказал идти со мной.

— Александр Николаевич, зачем?

— Я всё-таки, как местный санитар, не чужд психиатрии и чуточку разбираюсь. Пациенту пойдёт на пользу увидеть что-то красивое, а то к нему только я хожу. Этак и с тоски сдохнуть можно. Вот-вот, сохраните этот румянец, он вам необычайно к лицу.

В сопровождении санитара Парфена мы подошли к нужной палате. Парфен всё косился на Настю, но ничего не сказал, а молча открыл дверь.

Акакий рванулся ко мне сразу, взгляд его пылал нездоровым пламенем.

— Она с вами⁈ Скажите, что она с вами, или я…

Тут он увидел Настю и замолчал. Лицо его сделалось беспомощным и растерянным. Акакий попятился.

— Буянить не будешь? — строго спросил Парфен Скамейкин.

— Не будет, — ответил я.

— Тогда ладно. Оставляю.

И привычно закрыл за нами дверь.

— Анастасия Анатольевна. Акакий… Эм… Прощелыгин. Вы знаете, только сейчас осознал, что не знаю вашей фамилии и вашего отчества.

— Чарыгина…

— Звездомирович…

— Ну вот, представление можно считать оконченным. Как ваши успехи в борьбе с недугом, Акакий?

— Нет у меня никакого недуга! — встрепенулся Акакий. — Это всё вздор и наветы.

— Мне нравится ваш настрой. Получите, пожалуйста, шестую и седьмую книги и сдайте предыдущие.

Мы обменялись книжками. Новинки Акакий принялся было совать под матрас, но замер, увидев заглавие одной из них.

— «Дары смерти», — выдохнул он. — Что ж, я полагаю, это будет достойным завершением истории.

— Думаю, не разочаруетесь. Апельсинов, простите, сегодня не взял — много поклажи.

— Я презираю ваши апельсины.

— Ну, я на это и понадеялся, собственно говоря.

— Почему здесь Анастасия Анатольевна?

— Вы как будто бы знакомы.

— Не то чтобы, — сказала Настя. — Но мы виделись…

— Я проходил мимо…

— Нет-нет, вы приходили смотреть.

— Просто шёл мимо!

— Вы каждый вечер смотреть приходили. Мы вас боялись поначалу, а потом привыкли и стали махать руками. Тогда вы приходить перестали.

— Потому что я презираю вас!

— Не обижайтесь, Анастасия Анатольевна, он так разговаривает со всеми, кого любит. Правда, Акакий?

— Вы мне ненавистны, Александр Николаевич!

— Вот, видите. Ладно, не будем долее вам досаждать, Акакий Звездомирович…

— Не смейте меня так называть, ибо я презираю своего отца!

— До свидания, Акакий Звездомирович.

— До свидания!

На этом планы мои, увы, не закончились. Когда Настя спросила, куда мы едем дальше, я ей ответил. Она пришла в ужас.

— Зачем⁈

— Проведать человека, посмотреть, чем дышит.

— Александр Николаевич, но это ведь дьявол, дьявол!

— Да ну, бросьте, какой из него дьявол. Так, смех один. Не волнуйтесь, всё будет хорошо. У нас жанр такой.

Но успокоиться Настя не смогла. Она заламывала руки, ёрзала и бледнела до самой больницы. А там, внутри, мы буквально наткнулись на Фадея Фадеевича.

— Александр Николаевич, не знаю, почему, но моё к вам хорошее отношение сделалось несколько хуже за последние сутки.

— Я очень сильно раскаиваюсь.

— В чём?

— Этого не знаю. А вы у Зиновьева были?

— Откуда вам сие известно?

— Просто предположил.

— У него.

— А какой к нему интерес у прокуратуры?

— Хоть это и не ваше дело, Александр Николаевич, отвечу: обстоятельства, при которых он попал в больницу, очень и очень странные. Складывается впечатление, что его кто-то околдовал, что, само собой, незаконно. Увы, отказывается давать показания. Как это принято у вас, аристократов, до последнего брезгует иметь дело с «мирской» властью.

— Я не брезговал.

— Я не пытаюсь вас уколоть. Впрочем, пытаюсь. Непонятное наваждение. Давайте как-нибудь вместе поужинаем. Приезжайте ко мне домой, познакомлю вас с супругой.

— Благодарю, хотя это весьма неожиданно… Если правда хотите, чтобы я пришёл, назовите конкретную дату. А то я никогда не соберусь и буду себя за это отчаянно ненавидеть.

— В эту пятницу.

— Если с Татьяной приду?

— Будет только хорошо.

— А с ребёнком можно?

— А вы разве уже?..

— Нет, но у нас прототип есть.

Даринку я пока, от греха, к родителям отпускать не собирался на выходные.

— Что ж, берите свой прототип.

— Главное не акцентируйтесь на том, что вы пытались посадить её отца и брата.

— Н-да… Я постараюсь. Кстати говоря, вам этот Черёмухов не попадался?

— Мне? Нет. Его вроде Зиновьев забрал.

— Забрал-то забрал, но ведь не съел же он его потом. Как в воду канул человек. А ему, между прочим, отмечаться надо. Его ведь не просто так выпустили, суд будет в любом случае. Не хотелось бы с этим Зиновьевым цапаться по мелочам, но он со мной вовсе не разговаривает. Так что объявлять Черёмухова в розыск придётся.

— Объявляйте, интересно, что ещё с этой ветки получится выжать.

— А кто это с вами?

— Анастасия Анатольевна Чарыгина, домработница.

— Чар… Чарыгина⁈ Анастасия Анатольевна? Из тех самых?..

— Тс! Тише, Фадей Фадеевич, неприлично.

— Какие уж тут приличия! Вы, Анастасия Анатольевна, знаете, что все ваши подруги сбежали из барака, как только услышали о несчастье, постигшем Зиновьева, вернулись в изначальный бордель и забаррикадировались там?

— Н-нет, я не слышала…

— Уже несколько часов осада идёт.

— Зачем? — спросил я.

— Что значит, «зачем»? Александр Николаевич, вы меня слышите вообще?

— Слышу. Проститутки забаррикадировались в борделе. Осада зачем? Ваши сотрудники не могут смириться с временно закрытым борделем?

Жидкий сверкнул на меня безжалостным взглядом.

— Ничего вы не понимаете, Александр Николаевич. Жду вас в пятницу! С женой и прототипом.

— Сказал — как на допрос вызвал, — прокомментировал я, глядя в спину уходящему прокурору.

— Александр Николаевич, но всё-таки, правда, зачем мы здесь?

— Ну я же вам сказал.

— О Господи…

С дежурной медсестрой пришлось пободаться. Не хотела пускать.

— И что, что вы аристократ? Не положено! Этак если каждый будет ходить…

— Безобразие будет, понимаю вас, но мы с господином Зиновьевым очень близки.

— Родственники ещё, скажите!

— Не родственники. Но я — первый лучший гражданин Белодолска, а он — второй. Как нам говорит народная мудрость? Между первой и второй перерывчик небольшой. Следовательно — близки невероятно. Это и математически очень хорошо видно!

Почему и что именно убедило немолодую женщину с завитыми волосами — не знаю. Но она хмыкнула, улыбнулась, махнула рукой и сказала, куда идти. Я в награду оставил на посту сумку с одеждой — сторожить.

Мы поднялись на второй этаж. Там, у дверей палаты, на лавочке внезапно обнаружили Кильку. Не снимая зелёной ушанки, он сидел, сцепив пальцы перед собой, и обильно нервничал ногами по полу. Настя потянула меня за локоть и театральным шёпотом крикнула в ухо:

— Это он!

— Да вижу.

Килька встрепенулся. Он до такой степени волновался за хозяина, что даже не почувствовал моего приближения. Взгляд сделался растерянным моментально. Ни по какому сценарию я сюда не должен был прийти. А я пришёл. И что со мной, спрашивается, делать? Хозяин, надо полагать, инструкций не оставил.

— Доброго дня, — наклонил я голову.

— Что вам нужно⁈

— Господина Зиновьева повидать. Я слышал, он не в шутку занемог.

— Он не хочет вас видеть.

— А вы его спрашивали?

— Н-нет, но…

— Так спросите. Может быть, он буквально жаждет меня видеть, а вы препятствуете.

Килька метнул настороженный взгляд на Настю и шмыгнул в палату. Вскоре вернулся.

— Войдите, только один!

— Тут неувязочка: я эту даму одну, без охраны, не оставлю.

— Вы мне не доверяете?

— Абсолютно не доверяю, даже мысли такой не было, чтобы доверять.

— Я могу дать честное слово!

— Мой фамильяр тоже может дать честное слово, а потом обмануть, если я так прикажу.

— Вы подозреваете моего хозяина в бесчестии⁈

— Я прекрасно знаю о бесчестии твоего хозяина, Килька. Не делай мне мозги. Мы зайдём вдвоём и вдвоём выйдем.

— Хор-р-рошо, — прорычал сквозь зубы Килька и открыл перед нами дверь.

Палата такая, наверное, называлась люксовой. Огромная, хорошо проветренная, с уютными занавесками, и посередине всего одна кровать. На которой и лежал…

Я, не удержавшись, присвистнул.

— Эк вас, уважаемый, жизнь-то скрутила…

Зиновьева я бы не узнал, если бы не знал, что это он. На меня смотрела натуральная мумия, сухая, с выпадающими волосами. Одна рука, лежащая поверх одеяла, напоминала руку скелета, лишь для виду обтянутую кожей. Лицо было ничем не лучше. Живыми казались только глаза, глядящие на меня с ненавистью, прятать которую за холодной вежливостью мумия уже не могла.

— Ты! — донёсся до меня слабенький голосок. — Ты посмел явиться сюда!

— Н-да, посмел… Ближе подходить не буду, руку жать тем более, а то вы окочуритесь, и меня ваш фамильяр бить начнёт. Однако нам уж точно пришла пора поговорить.

— Как… вы…

— Не говорите. Я за вас буду спрашивать и сам отвечать, так один мой знакомый кот делает. Очень удобно. Вы, верно, хотите спросить, как я остался на свободе, почему стою здесь такой спокойный и вовсе не произвожу впечатления, будто вся моя жизнь рухнула в загаженный бродягами овраг. Отвечаю: план ваш идиотский не сработал. Видите ли, когда при помощи известных нам способностей пытаешься воздействовать на объект не напрямую, а исподволь, надо очень тщательно всё просчитывать. А не наобум, как вы. Подробностей сообщать не буду, так как информация — это оружие. Давать вам оружие в руки я не собираюсь. Не сомневаюсь, вы скоро оправитесь, наберёте вес и вернётесь к своим делам. Так вот, я пришёл сюда, чтобы дать вам дружеский совет: уезжайте. Просто уезжайте отсюда, господин Зиновьев. Никто ничего не поймёт, никто вас проигравшим не посчитает. Выдумайте какие-нибудь неотложные дела — и отчаливайте. Иначе вы просто убьётесь.

— Маль… чиш… ка…

— Лестно, лестно, благодарю. Но — к делу, обратно к делу. Если вы заметили, то я вам сделал добро. Вас в мэрии наградили. А то, что вам формулировка не очень понравилась, уже дело другое. Вы же, в свою очередь, попытались меня опозорить на весь город. Дважды! Второй раз уже совершенно нагло и бездарно. Я вам — добро, вы мне — зло. И вот это зло по вам же самому ударило. Вы чудом живы остались. Я бы на вашем месте понял это как распоследнее китайское предупреждение. Но вы, судя по ненависти в ваших глазах, трактуете произошедшее иначе. Что ж, ладно. Торжественно предупреждаю: я тоже умею играть грязно, подло, страшно и жестоко. Настолько, что вы даже вообразить не сумеете. Зато сможете на себе прочувствовать. Победитель в этой схватке может быть только один, и им буду я. Это не обсуждается. Так что если вы хотите сохранить жизнь — а речь уже идёт именно о жизни — оклёмывайтесь и до свидания. Забудьте про Белодолск, как про страшный сон. Время подумать у вас будет. Заодно подумайте вот о чём: следующий удар за мной. Вашего я ждать не стану. Времени у вас — до выписки из больницы. На этом всё. Желаю вам принять верное решение. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

Мумия зашевелила сухими губами. Я прислушался, сделал даже шаг к койке.

— Н-не останусь номером два!

— Как вам будет угодно, Эмиль Германович. До новых встреч.

Килька не чинил препятствий, наоборот, кинулся в палату к хозяину выяснять, как дела, и не осталось ли неприятного осадка. Тут же вылетел обратно, как будто от пинка, и закрыл за собой дверь.

Мы уже спустились на середину лестничного пролёта, когда у Насти подогнулись ноги, и она фактически присела.

— Что с вами? — встревожился я.

— Ой… Подождите, Александр Николаевич. Вы так с ним разговаривали… И он такой страшный. А вы ещё страшнее. Как же вы его!

— Прошу прощения, если напугал, но с подобными персонажами иначе никак. Их надо запугивать.

— Вы как будто сражались с ним прямо там…

— Так оно и есть. Видите ли, Анастасия Анатольевна, вам, возможно, так не кажется, но это — прекрасный мир, населённый добрыми и хорошими людьми. Здесь честь ценится превыше жизни и закона. Здесь довольно-таки чистый воздух, наполненный радостью текущих мгновений, и в будущее люди смотрят даже не с надеждой, а со спокойной уверенностью. А такие, как этот Зиновьев, всё портят. Отравляют воздух, текущие мгновения и пакостят в будущее. Нельзя с ними по-хорошему. Понимаете? Никак нельзя. Есть такое понятие: зло. И это зло должно быть уничтожено.

— Но вы же ему сказали уезжать…

— Я прекрасно знаю, что никуда он не уедет. И он это знает.

— А зачем же предлагали?

— Потому что шанс должен быть предоставлен каждому. Нет такого дна, с которого нельзя было бы хоть чуть-чуть приподняться, даже если осталось мгновение до смерти. Ни один человек не конченый. Ну, этому я шанс дал. И больше мне себя упрекнуть будет не в чем. Поднимайтесь, Анастасия Анатольевна, возьмите мою руку.

— Благодарю вас… Спасибо! А теперь мы куда?

— Теперь домой. У меня ещё тетради непроверенные…

Настроение сразу испортилось. Работа-работа, перейди на Федота… Не идёт, зараза. Ладно уж, сам справлюсь.

* * *

Утром за завтраком я прочитал в «Лезвии слова» о том, какой молодец первый гражданин Белодолска — навестил в больнице второго. Ещё там приводились подробности истории с борделем. Оказывается, перепуганные собственной смелостью проститутки забаррикадировались вместе с пятью клиентами, в числе которых были известные в свете господа (список фамилий прилагается). Угрожая ножами, не разрешали никому выходить. Младший сынишка владелицы смекнув, что дело неладно, через потайной ход умудрился слинять и доложил в полицию о происходящем. Когда здание оцепили, клиенты не проявили радости по поводу скорого освобождения. Напротив, они предложили проституткам имеющееся у них огнестрельное оружие, упросив наврать в случае чего, что они его отобрали сами.

В общем, благодаря какому-то невероятному стечению обстоятельств никого не убили и даже не ранили. Операцию провели с блестящим профессионализмом. Проституток арестовали, клиентам сделали внушение. На этом основное достижение Зиновьева в гонке со мной приказало долго жить. А ведь это я ещё толком даже не начал в этой гонке участвовать…

— Саша, — позвала Танька, и я отложил газету. — Мне кажется, или всякий человек, переступающий порог этого дома, становится или твоим другом, или поступает к тебе на работу?

— Не кажется. Так будет со всяким! Однажды мир разделится на две части: одна часть будет со мной дружить, а другая — на меня работать. Третьего не может быть. Ну ладно, мне пора бежать, я сегодня допрашиваю голых студенток.

— Удачи! Погоди, что⁈