Я, разумеется, ждал от Зиновьева ответку, но не предполагал, что она будет настолько… тупой. Как можно дожить до таких лет и не понять, что на пресс-конференцию к звёздам нужно приходить подготовленным! А не вот это вот всё.

И ладно бы элементарная неподготовленность, но этот, с позволения сказать, идиот вообще сделал ход настолько неадекватный, что в случае если бы он не сработал (а он не сработал), у кого-то могли бы возникнуть серьёзнейшие подозрения, что в городе орудует маг Ананке. И орудует он против меня. И кто это такой, труда вычислить бы не составило.

Но обо всём по порядку.

Подлетев ночью к окну моего кабинета, мы обнаружили там, внутри, разной степени неодетости симпатичных юных созданий, сплошь женского пола. Ничего ужасного они не делали. Одна читала, сидя на диване, две играли в шахматы (одна сидела спиной к окну, а вторая была настолько погружена в позицию, что нашего подлёта не заметила), пятая же бродила по кабинету, заведя руки за спину с таким выражением лица, как будто вот-вот разгадает тайный код вселенной.

Мы некоторое время смотрели, надеясь если не понять код вселенной, то хотя бы увидеть какие-то намёки на объяснения. Не увидели. Тихонечко отлетели и приземлились во дворе.

— Саша…

— Знаю, знаю.

— Что ты знаешь?

— Что ничего не знаю. В этом я подобен Сократу. Может быть, это мой фан-клуб? Хотя нет, тогда там была бы Натали. А там не было Натали?

— Саша, я сейчас рассержусь! Ты постоянно обижаешь Натали своим невниманием, и потом, она в высшей степени порядочная девушка и никогда бы не повела себя так!

— Может… это не мой кабинет? Мы могли перепутать окно. Давай слетаем и посмотрим ещё?

— Давай сле… Саша!!!

— Ладно, ладно. Мне через шутки легче думается. Собственно, даже если это не мой кабинет, происходящее всё равно очень странно. Летим к Кунгурцевой?

— Почему к Кунгурцевой?

— Потому что до Фёдора Игнатьевича мы не долетим, далеко он. Да и женщина всё-таки. Ситуация-то деликатная, сама понимаешь.

Мы полетели, однако на полпути Танька выдохлась. Не рассчитала сил, раньше с пассажирами летать не приходилось. Да и без пассажиров, правду сказать, тоже. Всё как-то не до того ей было. Растратила юность свою на учёбу бездушную и старикана какого-то.

Но поскольку жила Кунгурцева недалеко, добрались мы быстро. Свет в окнах не горел, и, стуча в дверь, я испытывал угрызения совести.

Открыл Порфирий Петрович в розовом женском халате и с топором. Лик при этом имел крайне свирепый.

— Добрый вечер и примите комплимент: прекрасно выглядите, отличное чувство стиля!

— А, это вы… Какой там уже вечер, ночь на дворе. Здравствуйте, Татьяна Фёдоровна.

— Здравствуйте, Порфирий Петрович.

— Вы, полагаю, не ко мне?

— Верно полагаете, позовите, пожалуйста, Анну Савельевну, она нам необходима как заместитель ректора. Речь идёт о голых студентках.

Услышав такое, Дмитриев заторопился, пригласил нас внутрь и исчез в недрах дома. Уже через минуту к нам вышла Кунгурцева в розовой плюшевой пижаме.

— Здравствуйте, Александр Николаевич, Татьяна Фёдоровна. Что такое происходит?

— Чрезвычайное происшествие в академии.

— Ох, только не это…

— Не как в прошлый раз, выглядит невинно…

— Я бы не сказала, что это выглядит невинно, — перебила Татьяна.

— Ну… У слова «невинно» достаточно широкое семантическое поле, и как минимум в одном из значений — вполне себе невинно.

В общем, мы вытащили Кунгурцеву из дома. Порфирий Петрович увязался за нею в качестве мужского сопровождения. По пути я его спросил:

— Игнат-то как?

— Отлично пришёлся парень, голова на плечах есть, уже сам со студентами работает, а один раз даже лично отыскал какому-то преподавателю нужную монографию. Да и в целом, видно, что работа к душе.

— Очень радостно за него.

Пусть самую малость, но меня грызла совесть за то, что я Игната выставил на мороз, а вместо него взял проститутку Настю. Но жизнь наша наполнена трудными решениями, которые, тем не менее, принимать надо.

Дальше было не очень интересно. Анна Савельевна самолично зашла в мой кабинет, подняла там переполох. Мы с первого этажа слышали визг. Через некоторое время пятеро девиц спустились по лестнице и, рыдая, пробежали через турникет. Уже одетыми. Следом спустилась совершенно растерянная Кунгурцева с кипой тетрадей.

— Ничего не понимаю, — сказала она, сунув тетради мне. — Первокурсницы, с разных факультетов. Сломали замок в двери, вошли, включили свет, разделись и ждали вас.

— Меня? — робко спросил я.

— Именно вас. Чтобы, я цитирую: «Заняться любовными утехами».

— Весьма… откровенно. Девушки знают, чего хотят, ценное качество, не каждому дано.

— Действительно. Ах, что за чушь опять! Я, разумеется, переписала их имена и фамилии, но ума не приложу, что с этим делать. Александр Николаевич, девушки из хороших семей, что само собой разумеется, и как будто вообще не понимали, что делают. Я с ними поговорю завтра и поговорю очень жёстко. Однако если вы не возражаете, я бы настаивала на том, чтобы похоронить этот странный инцедент.

— Полностью согласен. Нельзя портить девушкам жизнь и репутацию за одно лишь невинное желание заняться со мной любовными утехами.

— Саша, ну это уже совсем!

— Согласен, согласен, я вышел за границы семантического поля этого слова, поймала ты меня.

На том мы и разошлись. Кто-то — заниматься любовными утехами, а кто-то… Хм. Неувязочка. Разошлись, в общем.

На тот момент я ещё ничего толком не понимал, даже не позволял себе догадываться. То есть, был ровно в таких же условиях, как все прочие участники ночной вылазки. А утром история получила внешне невразумительное продолжение.

«Утром» — сильно сказано, конечно, так как проснулся я в районе полудня, но чего уж к словам цепляться. В общем, я сидел за завтраком и полистывал «Лезвие слова». Умница Кеша теперь регулярно освещал деятельность Зиновьева, в том числе и до переезда в Белодолск, не уставая снабжать статьи заголовками, содержащими слова «второй лучший гражданин Белодолска» или «почётный гражданин номер два города Белодолска». Компанию мне составляла проститутка Настя, она читала «Последние известия». Как вдруг резко опустила газету и с этаким надрывом, которому позавидовали бы героини Достоевского, сказала:

— Александр Николаевич, я так больше не могу!

— Да никто не может, все мучаются. Но всё же, любопытства ради, как именно вы не можете? Если это в моих силах, я так больше с вами делать не стану.

— Я живу у вас, на полном иждивении! Я сначала вообще так поняла, что на день останусь, ну, на два. А я уже скоро две недели тут!

— М-м-м… И в чём проблема? Вас не гонят.

— В том-то и дело! Мне стыдно и неудобно. Я не могу уразуметь своего положения.

— Вы гостья.

— Да какая же я гостья, когда такая разница в положении!

— Закон Российской империи никак не регламентирует возможность ходить гости в зависимости от положения.

— Мне неуютно, мне даже переодеться не во что.

— Это действительно никуда не годится. Поедем сейчас на рынок.

— Так у меня денег нет!

— У меня есть.

— Александр Николаевич!!!

— Ну что⁈ — Я сложил газету. — Не придумал я ещё, что с вами делать, не придумал. Жду, когда само придумается. Если на меня давить, то вовсе ничего не получится, так тут до старости и останетесь. Следовательно, если хотите попасть на свободу, что бы это ни значило, отнеситесь спокойно. Вопросом вашим я так или иначе занимаюсь. Вопрос этот входит в сложную проблему, которую так, одним махом не разрешить.

— Но мне неудобно. Давайте я хотя бы отработаю!

— Это неприемлемо, я не буду изменять жене с девушкой, которая едва старше её.

— Я вовсе не имела в виду, чтобы с вами…

— Ну, если не со мной… У Татьяны можете, конечно, спросить отдельно, однако мне кажется, что она не воспримет идею с великим энтузиазмом. Воспитана в рамках традиционных ценностей.

— Александр Николаевич, да нет же! За кого вы меня принимаете?

— Ну, как вы изначально отрекомендовались — за того и принимаю. А что вы хотели предложить?

— Не знаю… Уборку, стирку.

— Фу, нет. Это уже совсем скверно, даже как-то по́шло.

— Но почему же? Я… У вас ведь домработницы нет. Кухарка есть, а домработницы нет.

— И вы вот прямо хотите домработницей?..

— Ну… — Настя задумалась. — Ну… Да-а-а…

— Вы хорошо понимаете, во что ввязываетесь?

— Ну-у-у-у…

— Я, Анастасия Анатольевна, людей подбираю с таким прицелом, чтобы навсегда. Ибо новых людей в окружении не люблю, и если уж привык — то привык. То есть, временно приступить к работе, а потом уйти — это извините.

Настя думала, кусала губы, прятала взгляд. И когда я уже практически взял со стола газету, чтобы вернуться к интересной статье про Зиновьева, сказала:

— Согласна.

— Прошу прощения?

— Я согласна. Давайте определим круг моих обязанностей и условия труда, вообще составим договор.

— Хм. Ну… Ну, ладно. Определим, раз вы так решили. Мы точно друг друга поняли? Проституции больше не будет.

— Вы что, полагаете, будто я всю жизнь мечтала искать клиентов на улице?

— Полагаю, нет. Впрочем, я также не думаю, что вы всю жизнь мечтали стать домработницей.

— Нет, Александр Николаевич. Я просто шить не люблю. А по дому — это я с радостью. Денег, конечно, меньше…

— Нет, денег меньше не будет точно.

— А вы представляете, сколько я зарабатывала?

— Вы мне сейчас, вероятно, скажете.

Настя сказала, сколько зарабатывала в хороший месяц. Я округлил эту сумму в большую сторону и озвучил.

— Александр Николаевич, вы смеётесь?

— Ни разу. Я хочу, чтобы мои работники не думали о том, чтобы искать подработку. И, на будущее: если у вас появляются проблемы — любые! — вы приходите с ними ко мне и мы вместе думаем, что с ними делать. Это в договоре прописывать не станем, просто, умоляю, запомните. Прежде чем сделать глупость — любую! — приходите ко мне. Потому что я хочу, чтобы вокруг меня всем было хорошо.

Настя не успела ответить: в дверь позвонили, и доктор помчался открывать. Он с каждым днём всё лучше и лучше чувствовал себя в роли дворецкого, уже даже казалось, что так всегда и было. Чем-то напоминал Дармидонта, только тот читал Библию в свободное время, а этот писал мемуары.

— Александр Николаевич! — крикнул тот. — К вам Анна Савельевна!

— Просите! — заорал я в ответ (через целую гостиную и часть столовой!). — Умоляйте даже!

В столовую в сопровождении угодливого доктора Снуля вошла Кунгурцева. Поздоровавшись со мной, вопросительно взглянула на Настю.

— А это Анастасия Анатольевна, наша новая домработница, — представил я.

— Здравствуйте, — сказала та и поднялась из-за стола. — Я пойду, не стану досаждать.

— Ступайте, скоро поедем.

— Куда?

— На рынок, естественно.

Настя ушла переваривать перемены, совершенно раздавленная и обескураженная. Анна Савельевна села на её место.

— И часто вы в отсутствие супруги с юными симпатичными домработницами за одним столом кофий распиваете?

— Впервые такое сегодня, — покаялся я. — А так всё с проституткой, с проституткой…

— Да уж. Интересные у вас отношения. Впрочем, я пришла по другому поводу. Всё, Александр Николаевич, сделалось совершенно странным.

И Анна Савельевна рассказала мне продолжение ночной истории. Придя утром на службу, она первым делом вызвала к себе пятерых провинившихся первокурсниц и допросила их со всей тщательностью. Девушки были безутешны. Они заливались слезами, долго не могли даже говорить, стояли на коленях, одна упала в обморок.

Когда удалось привести их в чувства, все дружно выдали одну и ту же историю, в которой не было ни противоречий, ни смысла как такового. До вчерашнего вечера девушки даже толком знакомы не были. Трое жили с родителями, две — в общежитии, но на разных этажах. В районе одиннадцати вечера каждая из них вдруг вспомнила, что в академии есть такой — Александр Николаевич Соровский. И каждая поняла, что надо срочно, немедленно, вот прямо сейчас брать быка за рога.

Девушки пришли в академию одновременно. Как проникнуть туда ночью, не тревожа охрану, естественно, знали все студенты и по мере необходимости знанием этим пользовались. Встретившись, девушки не стали шуметь, а сломали замок и устроились в кабинете ждать меня. А чтобы я не застал их врасплох, они разделись. Появление Анны Савельевны будто сорвало с них пелену наваждения. Они не смогли никак объяснить своего поведения даже самим себе. Пребывали в натуральном ужасе. И более из них ничего выудить не представлялось возможным.

Кунгурцева, абсолютно растерявшаяся, отправила их на занятия. Сама же направилась к моему кабинету. Она искала рационального объяснения. Предположила, что кто-то подбросил мне в кабинет какой-нибудь амулет. Студенты знают много всяких способов подшутить, в том числе довольно жестоких. Например, памятное заклинание «Кабачок». Верно, и тут что-то подобное случилось.

Анна Савельевна толкнула дверь, испорченный замок не посмел возражать. «Я ещё подумала — надо будет слесаря вызвать, чтобы починил или заменил, — говорила Анна Савельевна». Однако забыла она про слесаря в тот самый миг, как переступила порог кабинета.

В кабинете на диване, дисциплинированно держа руки на коленях, сидел господин Фадей Фадеевич Жидкий, прокурор Белодолска. Одетый, что немаловажно, но с выражением лица с одной стороны разочарованным, с другой же — бесконечно озадаченным. Увидев Кунгурцеву, он дёрнулся было встать, но тут же оставил эту затею и, махнув рукой, откинулся на спинку дивана.

— Немного не поняла, господин Жидкий, — сказала Кунгурцева.

— Прошу простить. Я ждал Александра Николаевича с девушками.

— С какими девушками?

— Первокурсницами. У них тут должна была быть омерзительная оргия сегодня утром.

Стукнула дверь, и из-за неё вышли двое полицейских агентов, окончательно повергнув Кунгурцеву в недоумение.

— Вам кто-то донесение написал? — сделала она последнюю попытку хоть что-то прояснить.

— Не было никакого донесения! — рассвирепел Жидкий. — Я что, по-вашему, сам ничего не вижу?

— Чего вы не видите?

— Ничего не вижу! Складывается впечатление, что и нет ничего!

— Так ничего и нет.

— И зачем я тогда сюда приехал в такую рань? Время потратил! Вы за это ответите! Вы! Оба! — Это он, разумеется, на полицейских орал, которые понимали ещё меньше Кунгурцевой. Кунгурцева хотя бы имела счастье видеть голых девушек, а этим бедолагам и того не досталось.

— Уходим! — рыкнул Жидкий и покинул кабинет.

Вслед за ним ушли полицейские.

— Александр Николаевич, — сказала Кунгурцева в реальном времени у меня в столовой. — Вы хоть что-нибудь понимаете? Это как то зелье, которым Прощелыгин опоил Фёдора Игнатьевича, но… Нет, совсем не похоже. Ведь то не «выветривается», а это — раз! — и никто не понимает, почему так поступил.

Я, к сожалению, понимал. Настолько глубоко, что даже не сразу обрёл дар речи. Мне не верилось, что мой соперник настолько беспросветно туп.

Во-первых, он даже не уточнил моего расписания. Если бы мы с Танькой не отправились ночью полетать, если бы я не забыл в кабинете контрольные, девчонки просидели бы там ночь, а потом, в компании Жидкого и двух полицейских, день и вторую ночь. Прежде чем явился бы я, увидел эту картину, закрыл дверь снаружи и послал бы за какой-нибудь другой полицией, так как эта — явно неправильная.

Во-вторых, такую схему выдумать — это просто клиника. Вот чего сейчас стоит Кунгурцевой задумчиво сказать: «Александр Николаевич, а вы, верно, слышали про такую запрещённую магию — Ананке?..» Заподозрит она, поделится соображениями с тем же Жидким, тот свои мысли по этому поводу отнесёт в магическую управу. И начнётся такое, что нам с Зиновьевым уже не до личного противостояния будет. Меня-то, кстати, может, и простят. Наложат какие-нибудь санкции и/или дадут какие-нибудь обязательства. Убивать вряд ли станут, так как ничего плохого я не сделал, а, напротив, сделал много хорошего. А вот Зиновьев сможет ли надеяться на такой исход, особенно когда против него бросится свидетельствовать Вовк?

— Бред какой-то, Анна Савельевна, — сказал я.

— Вот и я говорю…

— Можете мне имена этих девушек предоставить?

— Могу, а вам к чему?

— Хочу с ними пообщаться. Поодиночке. Если можно — в вашем присутствии. Да, в общем, имена мне не особо нужны, просто повызывайте их поочерёдно к себе завтра, а я пообщаюсь.

— Это несложно. Сделаем. Кстати! Нет, это не совсем кстати… Но вы слышали новость?

— Да я уж с утра весь в новостях по уши. Что ещё?

— Господин Зиновьев сегодня ночью госпитализирован. Подробностей не знаю, но прошёл слух, что там какое-то невероятное истощение, говорят, чуть ли не мумию фамильяр в больницу приволок. Бьются за жизнь, ничего пока не понятно.

Н-да, тяжёленько быть идиотом без торреля, понимаю…