После третьего занятия я зашёл к Кунгурцевой. Сначала сунулся в её непосредственный кабинет, однако Янина Лобзиковна меня переориентировала, и я вошёл в кабинет Фёдора Игнатьевича.

— Захватываете пространство? Одобряю, одобряю. Тоже, знаете ли, люблю эту стратегию.

— Вовсе даже ничего и не захватываю, а просто когда люди приходят по вопросу к ректору, то им привычнее…

— Да-да, я понимаю: всё ради людей, конечно же.

— Знаете, Александр Николаевич! Вот, знаете! Знаете, я рада, что у вас получилось восстановить контакт с учениками. Я хотела сказать, что к ним нужно построже отнестись после такого вопиющего неуважения к фигуре учителя, однако увидев, как они вам кланяются, поняла, что это уже излишне. Редкостное единодушие. Кажется, как будто бы они, как Фёдор Игнатьевич в том году, под воздействием зелья пребывали… Но это маловероятно.

Кунгурцева была почти права. В том смысле, что ученики находились под воздействием магии, этот вопрос мы с торрелем обкатали. А ещё у Зиновьева не было такого торреля, это я тоже узнал от своего волчка. Видимо, Килька умом и сообразительностью сильно уступает Диль, а может, я более талантливый руководитель. Да чего там скромничать: оба фактора очень удачно сошлись.

У Зиновьева не было вообще никаких технических средств для прикидывания расхода Мережковских на магию Ананке. Он действовал наобум. Следовательно, исполняя какую-нибудь свою хотелку, мог запросто окочуриться, но — рисковал. Это вселяло некоторое уважение, однако главным образом давало информацию.

Вот она, ключевая разница между мною и Серебряковым. Вадим Игоревич заточен на стремительную атаку, он вполне способен определить фигуру антагониста и вызвать его на дуэль. Я же умею играть долго, нудно. Собирать информацию по крупицам, копить микропреимущества и в нужный момент сыграть неожиданно и так, что противник ахнет и сядет в лужу, что, собственно, и является основной нашей целью.

Кунгурцевой я этого всего сказать, разумеется, не мог, а потому ограничился нейтральным:

— Да ладно, забыли. Они вернулись и раскаялись, что ещё надо…

— Согласна. Однако вызвала я вас всё же не для этого, есть другая причина.

Кунгурцева взяла со стола бумаженцию официального вида и протянула мне.

— Это что?

— Это, полагаю, очередная ваша головная боль. Вы когда господина Прощелыгина до нормального размера довели, показания давали?

— Разумеется. И я, и Муратов, и Серебряков, да и сам Прощелыгин. Там, видите ли, какая история получилась! Если разобраться, мороз по коже. Прощелыгин же сразу не расколдовался. Он пришёл в себя где-то… в небытии. И провёл там по нашим меркам несколько часов. А там, в небытии, у него часов не было, и он, по его словам, даже уверился, что всю жизнь так и было. Другой бы с ума сошёл, но Акакий у нас е… Эм… невменько со стажем, потому как-то выдюжил, несмотря на то, что ни дыхания не было, ни сердцебиения, ни даже возможности двигаться. А потом внезапно его в кухню к нам и перекинуло, почему — он сам не понял.

Пока я говорил, Анна Савельевна кивала с живейшим интересом, но стоило мне замолчать — тут же заговорила сама:

— Да-да-да, вот этот отчёт наконец-то попал в нужные руки, эти руки крайне заинтересовались и жаждут с вами побеседовать.

— На предмет? Что не имел права вмешиваться?

— Вы читайте, читайте, я полагаю, изумитесь.

Я пробежал взглядом листок. Нахмурился, вчитался более внимательно.

— Да ладно…

— Вот-вот.

— Он же этого не переживёт.

— Кто?

— Зиновьев.

— Ах, Александр Николаевич! Нашли, о ком переживать, право слово!

* * *

Встреча была назначена в парке. Парк весной в Белодолске, надо сказать, представляет собой зрелище весьма утлое. Снег сошёл, чернеет голая земля, торчат неприлично голые деревья, растопырившись во все стороны и толком не зная, куда и как жить дальше, а главное, стоит ли, если потом всё равно настанет та же самая подстава под названием зима. Людей тоже раз-два и обчёлся. Грязно, холодно, авитаминоз. Хочется ещё сидеть дома и пить облепиховый чай, а не гулять. Всё-таки человек такое существо, что как будто бы самой природой предназначен для лета. И не только человек, а вовсе практически все живые создания. Медведь, например, на зиму спать ложится, как самый умный, а остальные страдают, ибо зимой поди найди, чем прокормиться. Залезешь не в ту дыру — а там медведь спит. Разбудишь — и тебя самого сожрут.

В общем, зимой и ранней весной страдали все. Я выбрал скамейку, на которой сидел страдающий кот. Потрогал её ладонью, убедился во влажности. Повздыхал, покручинился, но применил-таки магию мельчайших частиц, обратив в пар молекулы воды, пропитавшие древесину. После этого ещё немного поработал, чтобы подогреть доски и только тогда сел. Но всё равно поморщился. Пусть погода не думает, что я доволен. Я протестую и отчаянно!

Оставалось дождаться господина Сицкого из министерства академической магии и провентилировать с ним один потенциально академический вопрос. А господина Сицкого не было, был кот, который смотрел теперь на меня таким взглядом, будто хотел спросить, не охренел ли я без спроса занимать его лавочку.

В принципе, я охотно понимал господина Сицкого: сам бы не вышел на столь дальнюю прогулку в такую мерзкую погоду, если бы не Сицкий. Ну да ничего, посижу ещё минут десять — и домой, в тепло, уют, к радостям жизни. А Сицкий пусть сам на себя пеняет, больше я к нему не пойду, вот.

— Александр Николаевич Соровский, полагаю? — спросил кот.

— Он самый, — сказал я, повернув голову к собеседнику. — С кем имею честь?

— Невелим Диаконович Сицкий к вашим услугам. — Кот по-собачьи подал мне лапу, которую я осторожно пожал. — Анимаг, как вы могли догадаться. У вас, наверное, возникают закономерные вопросы. Я их всех знаю, давайте по ним пройдёмся. Почему я явился в виде кота? Мне больше нравится передвигаться по улицам в виде животного. Минимизирует необходимость общения с людьми, до которого я не охотник, а также некоторым образом экономит бюджет, в чём я хоть и не нуждаюсь, но нахожу довольно приятным. Кот перемещается достаточно быстро, никто не обращает на него внимания. Стану ли я в ходе нашей беседы человеком? Нет, не стану, и причина сему объективна: я неодет. Почему выбираю именно кота, когда есть животные быстрее, выносливее и так далее? Отвечаю: у меня был опыт перемещения к месту встречи в образе гепарда. В городе началась паника, и за мною охотилась полиция, это был прескверный опыт, который полностью перечеркнул все те преимущества, которыми я обладаю, превращаясь в обычного кота. К собакам тоже часто возникают ненужные вопросы. Их чаще отлавливают, чаще бьют, а кроме того, собаки не столь проворны. Кот может шмыгнуть в незаметную на первый взгляд щель и буквально исчезнуть, пёс как правило лишён такой возможности, он существо более открытое и прямолинейное. Как насчёт птиц? У меня боязнь высоты, поэтому я не превращаюсь в птиц, Александр Николаевич. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

— Есть ещё один.

— Неожиданно. Удивляете. Задавайте.

— А не было в вашей практике такого случая, что вас схватил маленький ребёнок, начал тискать, принёс домой, надел на голову носок; тут вы, не выдержав, превратились обратно в человека, чтоба расставить наконец точки над «i», и ровно в этот момент в детскую заходят родители и видят голого человека с носком на голове и своё перепуганное чадо; отец берётся за ружьё, мать швыряет в вас горячей сковородкой. В панике вы выскакиваете на улицу сквозь окно, бежите, оставляя окровавленные босые следы, а все показывают на вас пальцами и кричат: «Ба, да это же Невелим Диаконович, вот чудак, голый, а носок на голове!»?

Кот молчал с минуту, потом кратко сказал:

— Нет.

— Это хорошо. А то ситуация, знаете, как живая перед глазами…

— У вас очень сильное воображение, Александр Николаевич. Именно поэтому мы с вами встречаемся. Вы хотите спросить, почему я говорю с вами, хотя саму по себе процедуру возвращения господина Прощелыгина в наш мир проводили другие люди. Отвечаю: идея принадлежала вам. Вы, не имея толком никаких вводных данных, умудрились выдвинуть невероятную гипотезу, которая в итоге оказалась верной. Именно поэтому я посчитал, что вы будете наилучшим кандидатом на работу со мной. Что за работа? Извольте, объясняю. Господин Прощелыгин перешёл в небытие, находясь в палате психиатрической лечебницы, а вернулся — у вас дома. На этот нюанс никто не обратил внимания, кроме меня. Что меня заинтересовало? Именно что вот это молниеносное перемещение. Почему оно молниеносное, если заняло несколько месяцев? Хороший вопрос. Пока это всего лишь гипотеза. Моя. Которую я с вашей помощью надеюсь доказать. Что конкретно я хочу сделать? Я хочу отыскать способ мгновенного перемещения человека из точки А в точку Б, причём, точки эти могут быть абсолютно любыми на географической карте. Начнётся новая эра. Транспорт отойдёт в прошлое. Прекрасная перспектива, вы не можете этого отрицать. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

— Ну почему же. Есть один.

— Неожиданно. Задавайте.

— А вы сами себе задаёте вопросы и сами на них отвечаете, потому что не охотник до общения с людьми?

— Да. У вас всё?

— Всё.

— Я малоприятная личность, Александр Николаевич, и отдаю себе в том полный отчёт. Вам будет со мной некомфортно, мне будет некомфортно с вами. Это мотивирует нас быстрее закончить работу и получить результат. Итак, вы согласны на моё предложение?

— Да я ещё предложения как такового не слышал. Ну, идея с перемещениями мне, положим, нравится. Но…

— Вы забегаете вперёд, Александр Николаевич, я этого не люблю. Вы мне не нравитесь.

— Благодарю, это взаимно.

— Благодарю и вас за искренность. Если вы готовы ответить согласием на мой вопрос, мы перейдём ко второму шагу. Теоретическое обоснование. Придётся поработать пером и защитить проект. После того как он будет защищён, мы получим разрешение на опыты. В качестве подопытного выступлю я. Почему? Хороший вопрос, отвечаю. Есть две причины. Первая: нам не придётся брать грех на душу, привлекая к участию в эксперименте посторонних людей. Вторая: я не люблю общения с людьми и пребывание в небытии меня не пугает. Кроме того, я обладаю крепкой психикой и не боюсь, что она сломается. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

— То есть, сейчас от меня требуется только «да» или «нет»?

— Вы заставляете меня повторять одно и то же, я этого очень не люблю. Вы совершенно правы. Вы исчерпали даже те крохотные остатки симпатии, которые я к вам испытывал. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

— Да…

— Прекрасно. До свидания, Александр Николаевич. Я не испытал большого удовольствия от знакомства с вами.

И кот улизнул, так и не узнав, что я, вообще-то, хотел сказать: «Да, вопросов не осталось. Отказываюсь. Полагаю, вы вполне справитесь и без меня».

— Бедный Зиновьев, — вздохнул я, представив заголовки газет.

* * *

Выслушав мой отчёт о соприкосновении с академическим миром магии, Танька вечером сказала:

— Это очень интересно! Натали тоже анимаг. И если ты спросишь, кто это такая, Саша, я брошу в тебя тефтелькой.

— Я прекрасно помню Натали! Это твоя лучшая подруга. Которая пишет фанфики про себя и меня. И ты это терпишь и благословляешь. Это странно.

— А что такое фантики? — спросила Даринка. — Как их пишут?

— Ну вот, например, прочитала ты книжку, и хочется тебе продолжения. Или чтобы закончилась книжка по-другому. Или себя, например, в эту книжку поместить. Берёшь — и пишешь.

— Получаются фантики?

— Да уж не папирусные свитки однозначно. Что-то получается.

— Саша, то, что она пишет, вполне пристойно и целомудренно.

— Откуда тебе знать…

— Я их читаю с того самого момента как она их начала писать. То есть, с тех пор как ты спас свою деревню от Источника.

Я поперхнулся тефтелькой и долго откашливался, пока заботливая Настя стучала мне по спине.

— Спасибо, Анастасия Анатольевна, я в порядке. Ты хочешь сказать, что прочитала весь этот талмуд, что у неё был⁈

— Ты, должно быть, смеёшься! Это только то, что она всегда носит с собою. У неё в общежитии вся комната забита. Разумеется, я всё читала и временами помогала править характер. Натали прекрасно владеет пером.

Я схватился за голову.

— Почему тебя это так огорчает, Саша?

— Ну, я даже не знаю…

— Я тоже хочу писать фантики! Тётя Настя, ты умеешь писать фантики?

— Никогда не пробовала.

— Давай сегодня писать фантики!

— Ох… Давай попробуем.

— Чернила и бумагу у доктора спросите, — пробормотал я.

Не хочу знать, что у них получится. Искренне надеюсь, что Господь убережёт меня от этого знания.

— Саша, ты сегодня какой-то отчаявшийся, — заметила Танька, когда Даринка с Настей улетучились постигать азы фикрайтерства. — Тебя что-то тревожит?

— Да как тебе сказать…

— Нет-нет, я понимаю всё насчёт Зиновьева, но… Неужели всё настолько страшно?

— Да нет, не настолько. Честно тебе сказать, просто немного… Нет! Зачем врать. Не немного. Очень сильно изумлён и даже ошарашен тем, во что превращается моя жизнь. Я думал, награждение, тет-а-тет с императором — это уже всё, потолок. Но — нет! Про меня пишут что-то бесконечное и несусветное. Я стою у истоков абсолютно новой магической дисциплины, которая перевернёт всю логистику этого мира. Мне объявил интеллектуальную войну маг Ананке с фамильяром четвёртого ранга. Разумеется, я в итоге посажу его в лужу, но осадочек, Таня, осадочек! Всё это слишком много для скромного учителя ММЧ, который хочет лишь лежать на диване с книжкой… Ну да, ещё, может быть, чтобы рядом лежала ты. Извини, что всё это вываливаю…

— Ничего, я всё понимаю. Хочешь полетать?

— Что?

— Ты ещё осенью обмолвился, что хочешь летать, но там был этот гроб…

— Да сейчас как-то холодновато, сыро…

— Фр! Не будь таким, будто тебе уже лет шестьдесят. Пошли!

И мы пошли на улицу, оставив доктору грязные тарелки.

Танька, за последний свой учебный год спрогрессировавшая так, что туши свет бросай гранату, легко подняла в воздух нас обоих. Единственный нюанс: мне нужно было держать её сзади путём обнимания и ни в коем случае не отпускать, чтобы для магии мы были как будто бы единым целым.

Полёт был — высший класс. Никакого ощущения ветра. Мы плыли над ночным Белодолском, сияющим светом алмазов, и, в общем, просто молчали, наслаждаясь видами.

— А ты была права, — сказал я в конце концов. — Такое… Умиротворяющее.

— Жалко Невелима Диаконовича. Боязнь высоты при возможности летать — это такая досада на самом деле.

— Да мне кажется, он не жалуется.

— Тем грустнее. Он всё держит в себе, ему даже не с кем поделиться. Люди бывают такими печальными…

— Только они об этом даже не догадываются. Слушай, а давай залетим ко мне в кабинет.

— Зачем?

— Да я там контрольные работы по ММЧ забыл. Завтра занятий нет, не хотелось бы в академию тащиться. Место, знаешь, такое: стоит только появиться, как немедленно найдут какое-нибудь дело, или зомби-апокалипсис начнётся, или разлом в пространстве, из которого чудовища полезут… В общем, ну их.

— Саша, я тебя так люблю, так тобой горжусь, ты научился отдыхать!

— Я всегда умел, просто не всегда этим умением пользовался.

Танька поддала скорости, и вскоре мы подлетели к академии.

— А что это там такое на крыше? — озадачилась супруга, углядев своими зорко светящимися глазами огромный силуэт загадочных очертаний.

— Да мало ли, что там, на крыше, валяется. Меня больше вот это тревожит.

В здании светились лишь четыре окна. И это были окна моего кабинета.

— Очень странно, — заметил я. — Хотя нет, не то слово. Тут словцо покрепче должно быть.

— Кто-то влез в твой кабинет⁈

— И включил при этом свет. Редкостно идиотический поступок.

— Сейчас подлетим тихонько и посмотрим.

Мы подлетели и посмотрели. Чуть не рухнули с высоты третьего этажа, но Танька мгновенно взяла под контроль ситуацию. Тихонечко подняла нас обратно.

— Саша, — прошептала она. — Это что такое?

— Если бы мы знали, что это такое, — в тон ей ответил я. — Но мы не знаем, что это такое. Тебе страшно, малыш?

— Н-нет… Мне странно.

— Очень хорошо. Мне тоже странно. Даже интересно, это всегда у меня в кабинете происходит по ночам, или сегодня что-то особенное?..