Акакий Прощелыгин пребывал в состоянии крайнего возбуждения и практически метался по палате. Как только я вошёл, он кинулся ко мне с вопросом:

— Она с вами⁈

— Кто? — Я на всякий случай оглянулся, но увидел только сочувствующую физиономию санитара, исчезающую за стремящейся к косяку дверью. — Я один…

— Не говорите ерунды! Четвёртая книга при вас?

— Ах, вот вы про что. Да, четвёртая и пятая…

— Отдайте немедленно!

Акакий вырвал книжки у меня из рук, спрятал их под матрас, а оттуда вынул предыдущие две.

— Эти можно забрать, я их изучил.

— Как прикажете… Смотрю, самочувствие улучшилось?

— Если верить доктору, то наоборот. Успокоительные практически перестали действовать, а штатный менталист обещает быть не раньше чем через месяц.

— Да что они понимают, эти доктора… Послушайте, Акакий, я с вами проконсультироваться хотел, помощь нужна.

— Внимаю.

— Когда вы жили у сестры, её дом был заговорён от фамильяров…

Акакий пафосно хлопнул себя по лбу ладонью и не стал её убирать. Послышался стон.

— Дура… Тьма всеблагая, какая же она дура, вы не представляете! Напутала с пропорциями, не иначе. Вот почему у вас получилось меня найти! Зелье из скрывающего превратилось в защитное…

— Вот оно как. Ну, всё хорошо, что хорошо…

Тут Акакий опустил руку и выразительно на меня посмотрел.

— Что? — развёл я руками. — Не найди вас Диль, так бы вы и сидели там, с ноготок ростом. А теперь — посмотрите на себя, уже в психлечебнице. Вы проделали большой путь!

— Ваши шутки, Александр Николаевич, перестали даже казаться смешными. Чего вы хотели?

— Сможете научить варить такое зелье?

— Смогу, но какой смысл?

— Есть один фамильяр, которого я не хочу видеть в своём доме.

— Ха! Это можно устроить, но тогда и ваша так называемая Диль не войдёт в дом. Не говоря о бессмысленном еноте.

Пафнутия Акакий сильно не любил. Енот несколько раз порывался его сожрать во время чистки аквариума.

— Так и думал. Но всё-таки — запишите на всякий случай рецепт, прошу вас. Знания, как известно, сила.

Акакий принял от меня блокнот и карандаш, начал покрывать страницу размашистыми письменами.

— Как успехи в борьбе со слухами? — осведомился он, не прерывая занятия.

— Посредственно…

«Последние известия» разразились статьёй, которая наконец-то говорила обо мне. Конкретно о том, что я, не стыдясь жены, в открытую поселил у себя проститутку. Атака на меня шла жёсткая, и я готовил ответный удар. Как всегда — феерический.

Противник мне в этот раз достался исключительный. Обладал не только фамильяром четвёртого ранга, но и магией Ананке. И, как мы с ним успели выяснить опытным путём, воздействовать этой магией друг на друга мы не могли. Что ж, как говорится в народе: жизнь дерьмо, но мы с лопатой.

— На третьем курсе, — вернул меня из царства размышлизмов к реальности Акакий, — про меня начали распускать грязные слухи. Я быстро вычислил источник. Им оказался один… не стану называть фамилию. Презренный аристократ, кичащийся богатством своего рода. Он был в бешенстве, потому что я сильнее как психокинетик и успешнее как зельевар. Хотел меня уничтожить, не понимая того, что мне нечего терять на этом поле. Пытаться отлучить от света ужаленного в самое сердце тьмой… Однако он мне досаждал. И я подмешал одно зелье на основе коры дуба во флягу с водой, которую он всегда брал на занятия физической культурой. Интенсивная нагрузка поспособствовала быстрейшему усвоению зелья. Когда после занятия все мужчины отправились в душ, эффект достиг апогея. На него начали коситься, и он совершил глупую ошибку. Вместо того, чтобы гордо заявить о своём презрении к окружающим, он попытался покраснеть, хотя бо́льшая часть крови была задействована далеко от лица, и так же безуспешно попытался скрыть орган преткновения руками. Вышло достаточно неуклюже, жест получился двусмысленным, и его совокупными усилиями вытолкали прочь. Нетрудно догадаться, кто в ближайшие недели сделался объектом слухов, насмешек и шепотков за спиной. Через месяц он перевёлся в академию на Побережной.

— Вы сущий дьявол, Акакий. Но мне нравится ход ваших мыслей. Я и сам задумал нечто подобное… Ну, отдалённо подобное.

— Дерзайте, Александр Николаевич. И принесите, так уж и быть, следующую книгу. Презренное чтиво, но оно несколько разбавляет однообразие местной жизни.

С этими словами Акакий вернул мне блокнот.

* * *

Тем же вечером мы с Татьяной по рецепту Прощелыгина сварили противофамильярное зелье и поставили склянку с ним на стол.

— Ты что-нибудь чувствуешь?

— Только безграничную любовь к тебе, счастье моё!

— Фр!

— Чувствую — воняет. Больше ничего не чувствую. Потестируем. Диль!

И ничего не произошло. Мне сделалось не по себе, как будто нажал на кнопку включения ноутбука, а тот молчит. Привык за прошедшее время к хорошему.

Я вышел на улицу и увидел перед крыльцом переминающуюся с ноги на ногу Диль.

— Работает?

— У… Угу, — грустно сказала Диль.

— Извини, но так надо.

— Я понимаю, хозяин. Когда начинаешь атаку, неизбежно создаёшь себе слабости. Но если противник — биллиардист, то должно повезти.

— Золото ты моё. Периодически проверяй защиту, если начнёт пропускать — сигнализируй.

— Поняла.

— Встречаться будем на улице или у меня в кабинете. Ну, в общем, когда позову. Там же, в кабинете, буду кормить.

Снабдив Диль полагающимися инструкциями, я вернулся домой. Мы с Танькой сели за стол, зажгли свечи и романтически поужинали, если, конечно, можно назвать романтическим ужин в присутствии Дарины и Насти. Эти две, к слову сказать, неплохо спелись. Общались так, будто ровесницы и вообще сто лет друг друга знают. Вот что значит — из одного социального слоя.

После ужина мы пожелали всем спокойной ночи, наказали не выходить из дому и поднялись в спальню.

— Готова пошалить?

— Конечно, готова. Дольше уже терпеть нельзя.

— Задёрни шторы, а то мало ли. Враг не дремлет.

Пока Танька задёргивала шторы, я достал из ящика стола бумагу и магией поджёг свечу.

— Вот так всегда, — посетовал я, когда Танька села рядом и с серьёзным выражением лица заправила мешающуюся прядь волос за ухо. — Вроде бы есть много друзей, и все они искренне хотят помочь, но какими-то, самыми главными вещами ты всё равно занимаешься только с женой за закрытыми дверьми…

— А тебя это угнетает?

— Нет. Просто когда мы всё разрешим, у них, верно, возникнут вопросы, почему так случилось.

— Я думаю, они это переживут. И не расстроятся. Так что будем делать?

— Фонтанировать идеями! Опытным путём я выяснил, что воздействовать на Зиновьева напрямую нельзя. Из этого же опыта стало ясно: Зиновьев — маг Ананке. Ну и тут, собственно, снимаются вообще все вопросы. И как он распространил обо мне слухи, и как устранял всех предыдущих своих конкурентов. Хитрая собака! Бьёт исподтишка, а сам, получается, всегда в белом. Вовк молодец, кстати говоря, что раскусил это дело. Для множества людей никакой связи между Зиновьевым и гибнущими вокруг него людьми так и не было. Но — к делу. Он воздействовал на людей — скорее всего, на одного-двух — чтобы те начали про меня болтать. Возможно, воздействовал на газетчиков из «Последних известий», но это уже просто гвозди микроскопом, этих проще было купить, денег у него достаточно. В общем, он нашёл способ мне напакостить. Значит, и мы найдём.

— Надо понять, чего он боится…

— Быть вторым номером.

— Хм! — Глаза у Таньки сверкнули адским пламенем. — А у меня есть идея.

Идея мне понравилась до чрезвычайности. Я спросил торрель, чего нам это будет стоить. Торрель ответил: «Пф!» И я написал, и сжёг. На этом мы закончили пристрелочные залпы, спрятали запрещёнку и возлегли.

* * *

На господина Зиновьева буквально лился елей, что бы это ни значило. О чём ещё может мечтать человек? Народ обожает его, газета — превозносит! Пока только одна, но и за второй дело не станет. Каждый день происходят какие-то приятные сюрпризы. Вот, например, в мэрию вызвали, на вручение награды за заслуги перед городом.

Господин Зиновьев заявился при полном параде, сияя от самодовольства, одновременно пытаясь сделать вид, будто не так уж ему и приятно сие, мог бы и обойтись. Тщетно: все видели, что он буквально купается в лучах славы, как наивное дитя света в лучах солнца.

Он, разумеется, не узнавал, что за награда ему полагается, так как, будучи ультрааристократом, твёрдо знал, что уже по праву рождения заслуживает вообще всех наград мира, а то и вселенной. И ждал Зиновьева сюрприз.

— Дамы и господа! — приветствовал наспех согнанных зрителей лысый и бесконечно потеющий мэр Белодолска. — Так-скть… Господин Зиновьев здесь был у нас недавно. Однако появившись, стал быть…

Административкой традиционно занимались в основном люди не знатного происхождения. Аристократы спокойно терпели над собой так называемую власть мещанского сословия, старались соблюдать закон и всё такое прочее. В любом случае, если маг попадал под следствие, в дело вмешивалась магическая управа и там уже всё решалось по-свойски. В данном же конкретном случае Зиновьев, должно быть, прикладывал неимоверные усилия, чтобы не скривиться. Ему бы хотелось, чтобы награду вручала Елизавета Касторовна, а лучше сам император. Ну уж никак не вот это косноязычное создание, промакивающее лысину платочком и забывающее слова.

— Так-скть, очень и очень благодарны, а посему порешили вручить особую награду, так-скть, «Второй лучший гражданин Белодолска», так-скть.

Задудели какие-то вялые дудки. К побледневшему и похолодевшему Зиновьеву приблизился, блестя лысиной, мэр, протягивая на вытянутых руках медаль.

Зиновьев оглянулся. Аристократия, пусть и в малом количестве, присутствовала в зале. Все смотрели благосклонно, не понимая той бездны, в которую только что рухнул Зиновьев в собственных глазах.

Ещё в зале присутствовал Кеша. Кеша был с Зиновьевым знаком через одно рукопожатие: в редакцию «Лезвия слова» от лица и по поручению Зиновьева заявился Килька и пытался купить Кешу. Но Кешу, который стоял у штурвала корабля своей мечты, нельзя было купить ни за какие деньги. Скандала не вышло, но Кеша сказал, что материал они собирают своими силами и спонсорская поддержка их не интересует, а если есть какие-то более глубокие мировоззренческие вопросы, то с этим, пожалуйста, к Александру Николаевичу.

Если верить Кеше, Килька от этих сведений немножко обалдел, так же, наверное, обалдел и Зиновьев. Почему-то они были не в курсе, что газета образована с моей подачи. А с другой стороны — откуда бы им быть в курсе?.. Там даже до фамилии Серебряковых докопаться — надо постараться, а я так и вовсе с боку припёка. И с какой радости Кеша стрелки на меня взялся переводить — вопрос очень хороший, на который сам Кеша ответить затруднился. Но что сделано то сделано. Я в благодарность за твёрдость, стойкость и верность спустил Кеше инсайдерскую инфу о церемонии награждения и намекнул, что хочу честную и обстоятельную статью.

Кеша, поймав взгляд Зиновьева, улыбнулся и помахал рукой. Впоследствии он сам не сумел опять же объяснить, что им в этот момент руководило. Но Зиновьев (который Кешу вообще видел впервые в жизни и знать не знал, кто это такой) триггернулся именно об этот жест. Он вдруг сорвался с места, оттолкнул мэра и выбежал прочь.

Разумеется о нелепом поведении Зиновьева пошли слухи. Не говоря об обстоятельной статье в «Лезвии слова», которая начиналась словами: «Многие наши подписчики удивляются, почему до сих пор мы ни словом не упоминали деятельность господина Зиновьева. Восполняем этот досадный пробел!». В середине статьи имелись, в частности, такие слова: «Очень странно, конечно, что из спасённых проституток одна лежит в больнице, другая ходит со сломанным носом, а третья бежала искать спасения в доме первого лучшего гражданина Белодолска, но, видимо, это всё происходит от непонимания девушками своего счастья».

Заканчивалась же статья беглым отчётом о церемонии награждения, с которой Зиновьев сбежал, нанеся тем самым, между прочим, оскорбление городу.

Кеша был то ли гораздо умнее, чем я о нём думал, то ли случайно так получилось, но статья в «Лезвии» получилась идеальной. Она не вступала в борьбу с циркулирующими вокруг меня слухами, она их проигнорировала. Проигнорировала настолько, что даже не дала никакой иной интерпретации, а просто продолжила описывать реальность с того самого места, на котором остановилась. И это сработало. Люди читали и думали. А думая, делали какие-то выводы.

Когда в понедельник я, напевая весёлую песенку, вышел из дома, навстречу мне шагнул Зиновьев.

— Александр Николаевич, вы же понимаете, что это война?

— Здравствуйте, Эмиль Германович! Какая честь, второй лучший гражданин Белодолска!

— Александр Николаевич… Прекратите.

— Прекратить что, Эмиль Германович?

— Вы прекрасно понимаете, что! Так вам не победить.

— Но ведь и вам так не победить.

— Что если я о вас расскажу?

— Что если я расскажу о вас?

— Всё будет так, как я напишу!

— Или так, как напишу я.

— Вы молоды!

— А вы не очень.

— Вам есть что терять!

— И я буду за это бороться.

— Я согласен на этот раз оставить вашу выходку без ответа. Если вы прямо сегодня соберёте вещи и уедете из этого города. Российская Империя огромна! Поезжайте… хоть во Владивосток.

Я усмехнулся:

— И вы будете довольствоваться тем, что вам просто отдали первое место?

Зиновьев позеленел.

— Прекратите нести чушь, Эмиль Германович. Я никуда не уйду. Это мой город. И вариантов у нас с вами может быть три. Либо вы уходите и забываете про Белодолск навсегда. Либо остаётесь, но прекращаете лапсердачить со жжёной бумагой. Но мы с вами оба понимаем, что эти варианты не про вас. Значит, остаётся третий. В конце вы уезжаете в кандалах отбывать наказание.

Зиновьев прищурился.

— Вы сделали выбор, — сказал он и ушёл, гордо подняв голову.

— Диль, — тихо позвал я, когда Зиновьев уехал в своём экипаже.

— Да, хозяин?

— Я не знаю, как ты это сделаешь, но отныне твоя задача охранять и охранять самым тщательным образом Таньку и Даринку. Я постараюсь дёргать тебя как можно меньше.

— Поняла, хозяин.

— И выше нос! Никто пока не умер. Ну, из основного состава как минимум.

— Я всё ещё тяжело переживаю ту глубину своего падения…

— Ой, да брось ты! Всем было восемнадцать лет. Если из-за такой ерунды себе неделями душу грызть — от неё вовсе ничего не останется. Или ты его любишь?

— Нет! Как ты мог такое подумать⁈ Я — фамильяр, я не могу любить!

— Но меня ты любишь.

— Тебя — да, но как хозяина…

— Вот тебе хозяин приказал жену с ребёнком охранять — а ты чем занимаешься?

Диль безмолвно исчезла. Я кивнул и пошёл на службу.

Вообще-то я шёл на занятие с твёрдой уверенностью, что там опять будут всего три человека, и мы дивно попинаем балду. Однако когда я вошёл, то, помимо этих трёх — гордо сидящих — обнаружил и весь остальной курс. Они пребывали в позе атха-мукха-вирасаны, если вам это о чём-нибудь говорит. Если же вы не разбираетесь в индийской культуре, то они распростёрлись предо мною ниц.

— Простите нас, Александр Николаевич! — послышался чей-то сдавленный писк. — Мы не знаем, почему так поступили!

— Ну, зато я знаю. Вы, это… Поднимайтесь. Сейчас по закону подлости зайдёт… Ну вот, здравствуйте, Анна Савельевна.

Кунгурцева окинула взором поднимающихся с колен студентов и студенток, кивнула, будто бы именно так всё и планировалось, и ретировалась, бросив напоследок: «Александр Николаевич, зайдите ко мне после третьего занятия».