— А что такое «проститутка»? — решила Дарина прервать затянувшееся молчание.
Фраза оказалась хорошим айсбрейкером. Танька немедленно закашлялась, хотя ничего в этот момент не жевала. Доктор, не забывший клятвы, бросился ей на подмогу, но Танька взмахом руки его остановила. Пришедшая девушка скромно потупилась. И только я проявил педагогическую сознательность и ответил на вопрос ребёнка:
— Проститутка — это такая девушка, которая за умеренную плату лежит с мужчиной в одной постели.
— Просто лежит? — удивилась Дарина.
— Смотря по тому, чего захочется мужчине.
Сильно озадачилась Дарина. Я же, воспользовавшись этим, перевёл взгляд на гостью.
— Как ваше имя-отчество?
— Да не надо меня по имени-отчеству, — пролепетала та. — Н… Настя я. Просто.
— Может быть однажды наши с вами отношения и станут настолько близкими и доверительными, что я стану звать вас Настей, а вы меня — Саней, не зарекаюсь. Но пока мы ещё далеки от этой благословенной точки в наших биографиях, давайте всё же сохраним некий официоз.
— Анастасия Анатольевна. И я уже не проститутка, а вообще не пойми кто!
— Вы, я так понимаю, из тех счастливиц, которым господин Зиновьев подарил новую жизнь?
— Каких «счастливиц»⁈ — Настя подпрыгнула на стуле. — Вы что! Мы вообще ничего не поняли! Ну ладно, долги за нас заплатили, но почему забрали⁈ Непонятно! По какому такому праву? А курсы эти! У меня с детства дальнозоркость, очков подобрать не могут, я и читать толком не умею! Какое шитьё⁈ У Зинки вовсе руки перебитые, она иголку держать не может, а у Иришки руки хоть и не перебитые, но растут, уж простите, не из того места, она третьего дня машинку повалила и сама же башку об её расколошматила, в больницу увезли. Зинка — к Зиновьеву! Так, мол, и так, благодетель наш, дозвольте не учиться, нам деньги зарабатывать надо! У меня братишка меньшой, отец погиб, мать почти не ходячая, у других того не лучше, сидим в том бараке как дуры, денег ни копейки, кормят постной кашей! А он как разорётся! Сучки, говорит, неблагодарные! Только, говорит, попробуйте за старое взяться, прибью! Учитесь, орёт, людьми становитесь! Ну, Дашка улизнула вечером клиента искать — и чего⁈ Вернулась вся в кровище, рожа разбитая, ревмя ревёт — какой-то, говорит, соглядатай придурошный, даже цену клиенту назвать не дал, явился не пойми откуда — и в рожу!
— Ничего себе, — только и сказал я. — А в газете как будто бы гладко всё…
— Я почему пришла, Александр Николаевич! Про вас же все говорят, что вы добрый, что никому не отказываете, всем помогаете. У нас больше никакой надежды нет. Помрём мы там. Глашка уже петлю вязать затеяла, да я отняла, сказала, что к вам пойду — на вас одного и уповаем!
На этом месте, не выдержав напряжения душевных сил, Настя разрыдалась. Танька моментально подхватилась и переместилась к ней, обняла за плечи, что-то зашептала. Доктор принёс тарелку, замер на полпути. Я кивнул — мол, подавай, раз принёс. У самого аппетит пропал совершенно.
— Значит, вот как сделаем, — сказал я, когда Настя немного успокоилась. — Сначала ужинайте, потом ложитесь спать. А утром — или даже к утру — я что-нибудь придумаю.
— Вы что! — Настя широко раскрыла на меня покрасневшие от слёз глаза. — Нам нельзя нигде на ночь оставаться, за мной придёт этот, придурочный!
— Ну, пусть попробует. Это уже не ваша забота. Вы ко мне за помощью пришли — делайте, как я говорю. Тогда, возможно — подчёркиваю, что лишь «возможно», — что-то в вашей жизни наладится. Если же не будете слушаться — ну, там я даже этого «возможно» не гарантирую.
Теста на формальную логику моя сентенция бы не пережила, но Насте хватило. Она взяла вилку и принялась поглощать калории. Я же отодвинул тарелку, встал и прошёлся по столовой. Танька настигла меня у окна.
— Саша, это безумие, — тихо сказала она.
— Знаю, слышал, вижу.
— Но что ты собираешься делать?
— Думать.
— Ты прости, что я сейчас с такими неуместными доводами, но если ты как-то сделаешь, чтобы они вернулись к своему… ремеслу… это тебя совершенно уничтожит в глазах общественности.
— Понимаю, не дурак. Да, собственно, и цели такой не ставлю. Проституция — фу, нехорошее, а в наших реалиях ещё и негигиеничное совершенно. Нет, это не выход.
В дверь опять позвонили. Доктор пошуршал открывать. Вскоре, после краткого обмена репликами, он вернулся и сказал:
— Александр Николаевич, вас… просят.
— Опять проститутка?
— Нет, юноша.
— Ну, не всё коту масленица, что поделать. Бывают и юноши. Не выходи отсюда.
Последнюю фразу я сказал Таньке и, хочется верить, таким тоном, чтобы ей даже в голову не пришло увязаться следом.
Быстрым шагом вышел в прихожую и увидел придурковатую улыбку желтоволосого фамильяра, который приличия ради даже снял ушанку.
— Чем обязан?
— Александр Николаевич! Здравствуйте!
— Стараюсь.
— О… Вы не расположены к диалогу. Что ж, я тоже предпочёл бы сразу к делу. У вас тут девушка гостит. Её необходимо вернуть.
— Мне казалось, рабства в Российской империи нет. Девушка совершеннолетняя, находится тут по своей воле.
— Ах, Александр Николаевич… Вы, я боюсь, не понимаете. Девушка сия — падшая.
— Ну ничего, ниже пола не упадёт, за это я ручаюсь.
— Господин Зиновьев свои силы и средства тратит, чтобы их вернуть на путь истинный, пресечь грех, на который так падка человеческая душа. Боюсь, что вы своим вмешательством можете нечаянно всё порушить.
— То есть, по-вашему, она здесь найдёт клиента?
— Нет! Нет, что вы, я вовсе не имел…
— Тогда в чём проблема?
— Господин Зиновьев хочет вернуть своё!
— Повторюсь: рабства в Российской империи нет. Если у господина Зиновьева есть на этот счёт другие соображения, я готов хоть сейчас обратиться к Елизавете Касторовне с целью прояснить вопрос.
Килька как-то криво, жалобно улыбнулся.
— Александр Николаевич, вы ведь пожалеете о своих словах.
— В тот момент, когда мои внутренности будут наматываться на медленно вращающийся ворот? Вряд ли. Мне будет слишком больно, чтобы испытывать настолько сложные эмоции. А пока до этого не дойдёт, я буду фонтанировать идеями и искать матовую атаку. Так и передайте господину Зиновьеву.
— Господин Зиновьев не шахматист. Он предпочитает биллиард.
— Ну так пускай погоняет шары. И не мешает честной девушке ходить в гости, когда ей того захочется. Всего наилучшего, Кирилл Умоляевич.
Килька не стал утруждать себя дверью. Он просто исчез.
Ночью мне приснился вскрик. Потом показалось, будто Танька вылезла из постели и куда-то пошла. Затем она будто бы вернулась и взаправду меня разбудила.
— М? — поднял я голову.
— Идём, — было мне сказано безапелляционным тоном.
Мы вышли в коридор, прошли несколько шагов, после чего я, сонно моргая, отметил для себя перепуганную до смерти Настю и открытую дверь в кладовку. Ту самую кладовку, в которой я установил стул и петлю над ним.
— Я… Я вышла из комнаты и заблудилась на обратном пути, — пролепетала Настя.
Голос Таньки звучал твёрже:
— Саша, это что такое?
— Это… комната для уединённых размышлений о жизни, — соврал я.
Я напрочь успел позабыть об этой «закладке», равно как и обо всех мотивах, которые у меня были. Помню, что когда делал, предполагалось, что где-то будет смешно. Но где? В какой момент?
— Саша, это петля!
Ну да, это была петля.
— Всё не так, как выглядит!
— У нас всё настолько плохо⁈
— Что? Нет!
— Александр Николаевич, если всё настолько плохо, вы можете совершенно бесплатно прийти ко мне. Не смотрите на меня так, Татьяна Фёдоровна, я этого вовсе не хочу, но так у вас хотя бы будет время что-то придумать! Для чего-то ведь существуют проститутки…
Последнюю фразу Настя произнесла так, будто только сейчас задумалась на эту тему.
— Благодарю вас, вы очень любезны, Анастасия Анатольевна, — процедила Танька сквозь зубы. — Александр Николаевич, прошу вас, давайте отойдём на два слова.
Мы вернулись в спальню.
— Саша, у меня коленки дрожат! Что это⁈
— Нервное что-то.
— Я думала, у меня сердце остановится!
— Мне стыдно. Давай на этом закончим.
— Да для чего ты всё это нагородил вообще⁈
— Ну, кладовка стояла пустой. Я подумал, что когда мы наймём уборщицу, она туда заглянет и испугается…
— И?
— Ну, всё.
На меня ещё никогда в жизни не смотрели настолько матерным взглядом.
— Не все мои шутки получаются удачными, Таня. Ради одной хорошей приходится израсходовать десяток плохих. Ты сейчас столкнулась с выбраковкой. Я понимаю, это шокирует…
Трудно поверить, но в этот момент кое-что умудрилось вчистую перекрыть эмоциональный фон от моей внезапно найденной инсталляции. За стенкой зародились и укрепились звуки. Совершенно однозначные и категоричные в своей неумолимости звуки, издаваемые двумя людьми, предающимися пороку с удовольствием и без малейшего стыда.
— Думаешь, повезло доктору, или она притащила кого-то с улицы? — спросил я, глядя на побледневшую для разнообразия Татьяну.
— Она сию же секунду вылетит отсюда на улицу! — взвизгнула та и бросилась вон из спальни.
— Пожалуй, даже не буду спорить, — вздохнул я и вышел следом.
Реальность продолжала обескураживать. Настя стояла в коридоре и в изумлении глядела на дверь своей комнаты.
— Это не я! — на всякий случай сказала она, указав на дверную ручку.
На Таньку я даже смотреть не стал, чтоб не расстраиваться. У меня самого уже ум за разум зашёл, а каково ей, в её-то положении.
— Дамы, позвольте, я только посмотреть! — протолкался я к двери и, повернув ручку, заглянул внутрь.
Заглянув же, только и сказал:
— Ой.
Так стыдно Диль не было с тех пор, как она разбила будильник. Впрочем, сейчас ей было куда более стыдно. Она сидела, положив голову на стол и обхватив руками затылок. Слева от неё стоял я, справа — Татьяна. Мы молчали и ждали хоть каких-то объяснений, но разрази нас молния, если представляли, как хотя бы задать вопрос.
Диль не спешила нам помогать. Она сидела без движения, если не считать подрагивающих плеч, что могло свидетельствовать как о величайшем горе, так и о невероятном веселье. Но что-то мне подсказывало: фамильярке не до смеха в эту беспокойную ночь.
— Это ещё хорошо, что Дарина спит крепко, — нарушила молчание Таня.
— Прерогатива юности, — вставил я.
— Саша…
— Понял. Диль, я, конечно, извиняюсь, что лезу в твою личную жизнь, но тут случай особый. Я не могу не задаться вопросом: какого… фамильяра произошло⁈
Диль вскинула голову. Слёз не было, однако лицо её искажала сильнейшая эмоция.
— Он пришёл, — начала фамильярка отчёт, от которого не могла отказаться, поскольку ответ перед хозяином обязана была держать в любом состоянии, — чтобы забрать девушку. Ты отдал мне приказ её охранять, хозяин, поэтому я воспрепятствовала. Я вступила в борьбу с ним…
— То есть, это была борьба?
— Нет! Я… Я сама не поняла, как так получилось. Просто вдруг мы оказались в постели, и… Накажи меня, хозяин!
Я налил из графина в бокал воды и протянул фамильярке.
— Я не заслужила!
— Пей давай.
Стакан Диль выхлебала в два глотка.
— Простите, — сказала она чуть более спокойным тоном. — Всё эта весна…
— Весна — страшная сила. Но меня вот что интересует. Насколько я помню теорию, пол у фамильяров — это условность.
— Так ведь и у людей — условность.
— Эм… Нет. У людей — нет.
— Скажешь тоже, — вдруг фыркнула Диль. — Душа может в любое тело попасть, что в женское, что в мужское. К счастью, память к душе не относится, иначе бы такое творилось…
— Так что же, — сказала Танька, — вы с ним теперь пара?
— Диль и Килька, — сказал я. — Киль и Дилька…
— Саша, ты можешь хотя бы сейчас быть серьёзным⁈
— А у меня есть хотя бы одна причина?
— Я не знаю! — тихонько завыла Диль. — Я впервые в жизни совершенно, полностью растеряна! И… Может быть, хозяин, это ты посчитаешь полезным: он тоже был шокирован.
— Тогда непростой вопрос, сосредоточься. Если бы я послал тебя куда-то с заданием, и с тобой приключилось бы вот такое. И вот, ты возвращаешься, не выполнив приказа. Ты расскажешь о случившемся?
— Нет! — тут же выпалила Диль, но уже через секунду внесла коррективы: — Конечно, если ты меня тщательно расспросишь, то у меня не будет выбора, но я постараюсь изо всех сил ограничиться тем, что мне помешал выполнить приказ другой фамильяр.
— Вот это уже хорошо. Интересно. Есть хочешь?
— Нет, хозяин…
— А чего ты сейчас хочешь?
— Больше всего я бы хотела полетать.
— Полетай.
— Спасибо, хозяин.
Диль обратилась фиолетовой птицей и стремительно вылетела из столовой сквозь оконное стекло.
Утром я, одевшись к завтраку, задержался в спальне. Таня ушла вниз, оттуда доносились голоса — складывалось впечатление, что Настя неплохо вписалась. Ну и пусть себе. А я немножко поколдую.
Ситуация с Зиновьевым нравится мне чем дальше, тем меньше. Ещё и романтическая линия между двумя фамильярами добавляется, совсем хорошо. Значит, нужно доставать тактическое ядерное оружие.
Для начала я спросил у торреля, сколько это будет стоить. Получил ответ: три Мережковских. Немного посидел, осваиваясь с мыслью. Три Мережковских! Всего! И всё закончится. Но как насчёт последствий?
К сожалению, на такие абстрактные вопросы торрель ответить не мог. Пришлось спрашивать окольными путями:
— Кто-то умрёт?
— Nichts.
— Закроется академия?
— Halb.
— Я понесу репутационные потери?
— Ganz.
— Потеряю друзей?
— Halb.
— Грустно будет?
— Ganz.
— Ну а что ещё делать? У него фамильяр, против лома нет приёма, окромя другого лома. Скольких он ещё проституток замучает, сволота такая, если никто не вмешается…
Я вынул из ящика стола подготовленную бумагу и написал на листе карандашом: «Эмиль Германович Зиновьев внезапно осознал, что ему всё в жизни наскучило. Он собрал вещи и уехал из Белодолска во Владивосток, чтобы встретить на берегу моря спокойную старость, занимаясь исключительно созерцательной деятельностью».
После того как бумажка сгорела на свечке, мигнул мой браслет-накопитель и отдал три Мережковских.
— Ну вот и отличненько, — пробормотал я. — С глаз долой — из сердца вон. А с последствиями уж как-нибудь разберёмся, не маленькие.
На лестнице я практически столкнулся с доктором.
— А меня вас звать отправили, к завтраку.
— Вам невероятно повезло — вот он я!
За столом сидели все три дамы. Настя подняла на меня взгляд и встала.
— Александр Николаевич! Вы что-нибудь придумали?
— Что-нибудь придумал. План действий следующий: вы пока поживёте здесь, есть мнение, что вскоре всё наладится.
Я поймал взгляд Таньки. Взгляд этот всё понимал и не осуждал. Она чуть заметно кивнула.
Сев за стол, я немедленно выпил стакан воды, потом — ещё. Злобно посмотрел на опустевший графин.
— Саша, у тебя всё хорошо? — первой насторожилась Татьяна.
— Да, жарко просто.
— Довольно холодно на самом деле… Ты не заболел?
По утрам в доме действительно было прохладно. За ночь он успевал остыть, а камин доктор растапливал поздно, он не относился к фанатам раннего вставания.
— Не знаю… Что ж я уже и заболеть не могу, как все люди?
Внезапно осознал, что и вправду за уж скоро два года в этом мире ничем не болел. Впрочем, и окружение тоже не хворало особенно. Как-то не до того было.
А состояние меня настораживало. Как будто действительно резко поднялась температура. Первой реакцией на осознание была радость: ура, больничный оформлю, на работу не пойду! Потом немножко взгрустнулось: Танька-то уйдёт, а я один, с проституткой останусь. Вот, наверное, уже и начинаются жестокие удары по моей репутации, расплата за магию Ананке.
Становилось всё жарче, и я понял: что-то не так.
Встал из-за стола, подошёл к окну, нетвёрдо стоя на ногах.
— Диль!
— Да, хозяин?
— Что со мной творится?
— Ой!
— Сам чувствую, что ой! Подробности?
Диль не успела сообщить подробностей. Жар достиг такой степени, что у меня началась слуховая галлюцинация. Мне причудился голос Зиновьева, который сказал:
— Александр Николаевич Соровский ни с того ни с сего разделся донага и стал бегать по крышам Белодолска, издавая при этом звуки в подражание различным животным. В таком состоянии его и увезли в психиатрическую клинику.
Голос умолк, и сразу же жар как рукой сняло. Я тяжело оперся о подоконник. Сердце колотилось с невероятной силой. В правую руку мне вцепилась Танька, в левую — Диль. Обе смотрели мне в лицо перепуганными глазами, но только одна могла сейчас сказать что-то толковое, пусть уже и без того понятное.
— Хозяин, — прошептала Диль, — Зиновьев — маг Ананке! Вы не можете друг на друга воздействовать.