— Вадим Игоревич, о чём вы, чёрт вас задери, думали⁈ — фактически прорычал я, шагая по раскисшей лесной тропе рядом с Серебряковым.

Его секундант, некий аристократ по фамилии Крынов, шагал поодаль, тактично не мешая нам разговаривать.

— Я думал о вашей чести, Александр Николаевич! — отозвался Серебряков ровно в такой же тональности. — И не понимаю, чего ещё вы могли от меня ждать. Ради меня вы сделали бы то же самое.

— Не сделал бы, у меня фамильяр.

— Ну, значит, если бы у вас не было фамильяра, вы сделали бы то же самое.

— Знаете, если бы у бабушки был… фамильяр, она была бы бабушкой с фамильяром. Не надо на меня смотреть, у всех бывают ситуации, когда шутка не получилась, забыли.

— Забыли.

Для меня на предстоящем событии официальной роли не было. Я не мог считаться секундантом по той же причине, по которой не мог считаться дуэлянтом. В дуэлях, бывает, всё оборачивается так, что оружие приходится брать в руки секундантам, так что — увы. Эта ветка развлечений оказалась заблокированной для меня навсегда. На дуэли я мог быть только сочувствующим свидетелем.

— Вот и чем мне поможет, если вас сегодня убьют? — продолжал я негодовать. — Ситуация останется ровно той же, но я потеряю лучшего друга!

— Вы бы скорее потеряли лучшего друга, если бы я не поступил так.

Тьфу, на самом деле! Ну вот что ты с ним сделаешь? Что в лоб, что по лбу. Аристократия…

Мы пришли на нужную полянку первыми. Полянка была весьма и весьма посредственной в силу весны. Под ногами похлюпывало, и настроение испортилось совершенно. Глядя вокруг на почерневшие скукожившиеся деревья, ещё только планирующие озеленение, хотелось закрыть глаза и провалиться сквозь землю. Всё-таки межсезонье — это как-то бесчеловечно. Может, конечно, авитаминоз сказывается. Надо будет попросить Диль сделать мультивитамины, вдруг получится.

— Хоть бы до лета подолждали, — буркнул я. — Летом помирать не так противно. Наверное.

— Александр Николаевич, вы почему-то совершенно не рассматриваете возможность моей победы.

— Отчего же. Рассматриваю. Что ж, если настаиваете, перефразирую: летом, наверное, не так противно ехать на каторгу.

— Наоборот-с! — Серебряков, в пику мне, почему-то воспрял духом и всячески ободрился. — Едешь на каторгу, вокруг холод, серость и грязь. Но постепенно становится теплее, зеленеет природа, высыхают лужи, и так втягиваешься в новую жизнь.

— Хорошо вы всё распланировали. Вон, кажется, идут.

По другой тропинке и вправду шли двое. Зиновьева я узнал сразу, а вот его спутника видел впервые. Юноше на глаз было лет восемнадцать, ну, двадцать, с натяжкой. Лицо какое-то блаженное, будто его сюда вытащили прямо из Нирваны, да и то — не сказать, чтоб прям вытащили. Он гордо влачил на голове светло-зелёную ушанку, из-под которой выбивались ярко-жёлтые пряди волос.

К чему тут была ушанка — понять сложно. Прохладно, конечно, но не до такой ведь степени. Впрочем, достаточно только взглянуть на лицо, и все вопросы отпадают.

— Это, я так понимаю, его секундант? — спросил я.

— Он самый. Вчера заходил ко мне. Я полагал, пьян, но если и так, то, выходит, не протрезвел до сих пор. А это, как вы понимаете, оскорбление жесточайшее, исключающее самую возможность примерения.

— Больше того, — присоединился Крынов, — я его вызову сразу же после того, как вы закончите.

Угу. И всё аристократическое население Белодолска за неделю полегло на этой самой полянке. Остались только работяги, мещане, ну и женщины. Интереснейший поворот в истории России.

Секундант Зиновьева в одной руке нёс чемоданчик, в другой — сложенный пюпитр для нот. Складывалось впечатление, будто сейчас начнётся концерт. Может, парень спьяну не вполне сообразил, что такое дуэль? Но тогда почему Зиновьев ему не объяснил? Странная ситуация, действительно смахивает на оскорбление.

— Господа, я рад приветствовать вас! — провозгласил Зиновьев. — Рук жать не будем, полагаю, не тот случай. Мы все понимаем, зачем мы здесь, так что не вижу смысла ходить вокруг да около.

Тем временем секундант, мурлыкая себе под нос песенку, установил пюпитр, настроив самую подставку в практически горизонтальное положение, и водрузил на него чемоданчик. Щёлкнул застёжками, откинул крышку.

— Поскольку я — вызываемая сторона, выбор оружия был за мной, и я на всякий случай принёс пистолеты… — Зиновьев вдруг как-то озадаченно посмотрел в сторону пюпитра. — Но дело в том, что есть некое обстоятельство, которое может воспрепятствовать вашему плану, господин Серебряков.

— Не вижу таких обстоятельств, господин Зиновьев. Я здесь, вы передо мною, пистолеты имеются. Какие ещё могут быть обстоятельства?

— Извольте, я изложу. Очень хорошо, что здесь Александр Николаевич. Как по мне, чем больше свидетелей — тем лучше. И я прошу всех засвидетельствовать, что, получив вызов, я ответил надлежащим порядком и явился точно в срок… — Тут он вынул из кармана часы, поглядел на циферблат и поправился: — .. раньше срока. Я принёс оружие, так как полагаю бой на пистолетах более честным и вызывающим меньше вопросов. Впрочем, если будет угодно, за шпагами послать будет недолго. Знаю-знаю, выбор за мной, однако я упомянул обстоятельство…

— Господин Зиновьев, — заговорил наш секундант, — у меня складывается впечатление, что вы тянете время.

— Ни в коем случае, до назначенного часа ещё три минуты, и я лишь пытаюсь показать, что с моей-то стороны как раз полное понимание и искреннейшее желание содействовать. Но перейдёмте уже к обстоятельству, которое нам всем здесь наскучило, не будучи даже объявленным. Килька, сними шапку.

Парень быстро стащил с головы ушанку и оскалился. Освободившиеся волосы рассыпались по плечам золотым водопадом, как в рекламе шампуня. Неестественного жёлтого цвета, как будто специально выкрашенные.

— Представляю вашему вниманию Кильку, ну или, в некоторых случаях, Кирилла Умоляевича. Это фамильяр четвёртого ранга, принадлежащий мне. Я этого особенно не афишировал, так что могу понять вашу неосведомлённость. Однако в реестре он зарегистрирован, с точки зрения закона всё чин чином.

Мы уставились на лыбящегося Кильку, как бараны на новые ворота. Я впервые видел высокорангового фамильяра мужского пола. Почему-то до сих пор полагал, что там исключительно девочки… Впрочем, фамильяр — это вообще дух, не мужчина и не женщина, а внешность — лишь внешность. От чего она зависит — кто разберёт.

— В этом и заключается неудобство ситуации. Со своей стороны я охотно дал бы вам удовлетворение, господин Серебряков, но не в моей власти заставить Кильку перестать меня охранять. Я даже застрелиться не смогу, возникни у меня такое желание. И таким образом исход нашей дуэли может быть лишь один: ваша, господин Серебряков, смерть. Это уже не дуэль, а гнусное убийство, в котором я, признаться, не хочу участвовать совершенно. Я не знаю, как решить наше разногласие, сути которого, впрочем, не понимаю вовсе. Если вы будете настаивать, я, конечно, готов… Но здесь уже нет никакой чести, поэтому заранее предупреждаю, что буду стрелять на воздух. И смысл мероприятия пропадает уже вовсе.

Зиновьев развёл руками с выражением сожаления на лице. Причём, зная аристократов довольно хорошо, я ни на секунду не усомнился в том, что сожаление это искреннее.

— А сразу вы об этом сказать не могли⁈ — возмутился Крынов.

— Понимаете, вызов пришёл от господина Серебрякова, и я не посчитал возможным превращать освящённый веками ритуал в банальный обмен сообщениями. Да и вы, господин Крынов, всё же не курьер. Я не знаю, как правильно поступить в подобной ситуации, да и никто не знает. Но — мы здесь, все карты открыты, и… Быть может, мы сумеем как-то иначе решить наши разногласия? Быть может, вы хотя бы посвятите меня в суть ситуации? Потому как мне казалось, что я за те полтора месяца, что нахожусь в Белодолске, не сделал ровным счётом ничего такого, что могло бы спровоцировать вызов. Я теряюсь в догадках… Впрочем, вру. Чтобы потеряться в догадках, эти догадки нужно бы для начала иметь, а у меня по поводу причин вызова в голове полнейшая пустота.

Серебряков гневно шевелил усами, пытаясь осмыслить происходящее. Я тронул его за плечо, после чего улыбнулся Зиновьеву и сказал:

— Вы не возражаете, нам нужно обсудить сложившуюся ситуацию?

— Да-да, конечно, прошу вас, господа.

Мы отошли в сторонку и сгрудились.

— Итак, первое, — тихо сказал я, — всё, что мы говорим, запросто может не быть тайной, так как фамильяр в состоянии подслушать и передать хозяину всё, что угодно. Следим за словами, господа. Второе. Вадим Игоревич, вам сама судьба дала возможность выйти из этой ситуации живым, не в кандалах и без потерь для чести. Я вас прошу, если только наша дружба для вас что-то значит, воспользуйтесь этой возможностью. Не нужно бессмысленно погибать, доказывая невесть что.

— Да может, это и не фамильяр у него вовсе, — буркнул Серебряков.

— Диль, это у него фамильяр?

Диль возникла рядом с нами, внимательно посмотрела на замершего в отдалении Кильку и как-то странно сказала:

— Да-а-а…

— Это фамильяр, — резюмировал я. — И, судя по внешности, четвёртого ранга.

— Ну и что, по-вашему, я теперь ему должен сказать, этому Зиновьеву⁈ — прорычал Серебряков.

Тут мы все повернулись и многозначительно посмотрели на дисциплинированно ждущего Зиновьева.

— А вот не знаю, — сказал я, не сумев унять мстительных интонаций. — Вы когда вызывали его, со мной не консультировались, сами всё придумали. Теперь надо срочно что-то сочинять. Во-первых, правдоподобное, а во-вторых, чтобы действительно можно было помириться.

— Да что тут сочинишь, мы даже представлены не были.

— А в чём причина вызова в действительности? — заинтересовался секундант подоплёкой события, частью которого безропотно согласился стать.

В этот момент Серебряков, мрачно шевельнув усами, развернулся и пошёл к Зиновьеву. И почему мне это не нравится? Когда он в прошлый раз так же молча и решительно ушёл, он Зиновьева вызвал на дуэль. Вот как вступит с ним сейчас в неравную борьбу, как спровоцирует собственное убийство фамильяром… Хотя нет, не спровоцирует. У меня тоже фамильяр есть, как-нибудь отмашемся. Но ситуация, конечно, будет странная из рук вон.

— Причина вызова, — громко сказал Серебряков, — проста и должна быть вам очевидной. Я совершенно уверен в том, что именно благодаря вам по городу распространяются гнусные и не соответствующие истине слухи о моём друге, Александре Николаевиче. Если вам знакомо такое понятие как честь, то вы не станете притворяться удивлённым.

— Я, прошу прощения, в самом деле ничего не понимаю, господин Серебряков… Я в городе недавно, у меня здесь не так много знакомых — первым из которых, между прочим, Александр Николаевич и является, — и уж совершенно точно я никогда не распространял и не поддерживал никаких слухов. Это с вашей стороны весьма грязное допущение, но, к сожалению, как мы успели выяснить, дуэль между нами невозможна. — Зиновьев сделал оскорблённое лицо. — Продолжать этот разговор считаю для себя унизительным. Всего хорошего, господа, мы уходим. Килька!

Килька нахлобучил ушанку, закрыл чемодан и собрал пюпитр. Всё это вышло у него так споро, будто он целыми днями только и делал, что репетировал. Мы проводили взглядами пару.

— Вадим Игоревич…

— Не надо, Александр Николаевич. Я уже понял, что, как говорят в народе, изрядно лапсердакнулся.

— Вы лапсердакнулись крепко и основательно. Этот человек — подонок, что видно невооружённым взглядом. Вовк рассказал, кто он и что он. И с этим человеком вы решили играть по правилам чести! Вы что — маленький ребёнок? Да вам неимоверно повезло, что он просто не хотел марать себя дуэлью! А так, это ведь излюбленный метод действия подонка: спровоцировать человека, воспитанного в понятиях о чести, на поступки, продиктованные этим понятием, заманить его в ловушку и уничтожить. По правилам чести можно играть только с теми, кто играет с вами по таким же правилам. А вы разыграли королевский гамбит против напёрсточника.

— Но я по-другому не умею!

— Так и не надо тогда! Взвалили на себя всё, что можно и нельзя… Нас там вон какая толпа сидела, что-то да придумали бы.

— Прошу простить…

— Да ладно. Я не в обиде, если честно. Вы же из искренних чувств. Ну и вся эта пурга пролетела не зря, мы кое-что узнали. У Зиновьева есть фамильяр четвёртого ранга, кроме того, он играет в несознанку. Диль, зафиксируй эту информацию для плана. Диль!

Диль, которая, застыв, смотрела на опустевшую тропу, по которой ушли Зиновьев с Килькой, вздрогнула и кивнула.

* * *

За ужином Танька сидела, обхватив голову руками.

— Саша, во что мы опять влезли?

— Ну, так, — туманно ответил я.

— Зиновьев — это ведь тебе не Назимов! Он — боевой маг!

— Подумаешь, бывает.

— Что «бывает»⁈ У нас, между прочим, ребёнок скоро будет, а…

— Ух ты, правда⁈ — подскочила Даринка.

Мы вздрогнули. Настал тот сложный период, когда не помнишь, кому говорил, кому не говорил. И неосведомлённые внезапно образуются в самом ближайшем окружении.

Даринка теперь жила у нас куда более плотно, однако на выходные добровольно и сознательно ездила к родителям. Родители нормально обжились и ни на что не жаловались. По крайней мере, до меня эти жалобы не доходили, а Даринка после побывки приезжала уставшей, но довольной.

— Ну… Да, правда, — смущённо сказала Танька.

— А можно потрогать?

— Что потрогать?

— Животик же! Он уже пинается?

Глядя как Танька медленно заливается краской, Даринка расстроилась.

— Тёть Таня, ты ведь не думала, что я верю, будто детей в капусте находят?..

Судя по выражению лица тёти Тани, она именно так и думала.

— Там пока ещё нечему пинаться, — сказал я. — Маленький совсем.

— А как вы тогда догадались, что он есть?

— Ну, знаешь, люди такое чувствуют. Особенно всякого рода мамы.

— Какая нам вообще разница, о чём пишут или не пишут газеты⁈ — всхлипнула вдруг Танька. — У нас же всё хорошо было!

— Да у нас и сейчас всё хорошо. Ну, селяне с факелами дом не штурмуют же.

— Откуда он вообще вывалился, этот Зиновьев…

— Откуда всё вываливается. Из Москвы.

— Вот и ехал бы в свою Москву. Людям жить не мешал.

— Дорогая, мне положительно не нравится твой настрой. Чего ты раскисла? Да мы таких Зиновьевых на завтрак пачками едим.

— Да, конечно. Зиновьевых с фамильярами четвёртого ранга.

— Ну, это уже детали. Разберёмся. Поменьше трагизма, побольше оптимизма. Всё будет хорошо, я ведь тебе обещал.

— Обещал…

— Ну, вот.

— А откуда тебе знать?

— Я всё знаю, работа у меня такая. Всё знать.

В этот момент послышался протяжный и величественный дверной звонок. Я в удивлении посмотрел на часы. Отнюдь не ранний час, кого там могло принести…

Расторопный доктор Снуль пришуршал из недр дома в прихожую и отворил дверь. Некоторое время пообщался с кем-то. Мне послышался женский голос. После этого доктор вошёл в гостиную и торжественно объявил:

— Господин Соровский! К вам проститутка!

— Ну наконец-то! — Взяв салфетку, я промокнул губы и потянулся. — Я уж было волноваться начал.

— Эм… Саша, что происходит? — осторожно спросила Танька.

— Не знаю. Говорят, проститутка.

— Почему к тебе пришла проститутка?

— Так самому интересно — спасу нет! Доктор, а это, случаем, не Акопова?

— Никак нет, госпожу Акопову я представляю.

— Ну, уже слава богу. Зови.

— С… Сюда⁈

— Ну да, она ж голодная, небось.

Танька вернулась к тому, с чего начала ужин — обхватила голову руками. Впрочем, когда в столовую вошла девушка в простеньком коричневом платье, Танька на неё покосилась. Ей тоже было очень любопытно.

— Здравствуйте, — сказал я, встав. — Садитесь, пожалуйста, к столу, доктор сейчас отодвинет вам стул и принесёт тарелку. Я сказал: доктор сейчас…

— Да-да-да, исполняю, конечно же.

На лице девушки появилось выражение крайнего изумления, однако она подошла и села.