Я не относился ко всей этой газетной истории серьёзно до тех пор, пока она не начала набирать нешуточные обороты. А именно: однажды прекрасным весенним днём, когда уже всё, что могло растаять, растаяло и утекло восвояси, высохли дороги, засияло яркое солнце, лишь иногда перемежающееся дождями и намекающее на чудесное лето, на моё занятие по магии мельчайших частиц пришло три человека.

— Акопова, Вознесенская, Муратов, — отметил я в журнале. — Потрудитесь, пожалуйста, объяснить своё присутствие на моём занятии.

Студенты удивлённо переглянулись. Вознесенская подняла руку.

— Слушаю вас, Стефания Порфирьевна.

— Вы хотели спросить, почему отсутствуют все остальные?

— Нет, Стефания Порфирьевна. Когда что-то делает большинство, сие признаётся нормой, и спрос идёт с тех, кто делает другое, а следовательно, противопоставляет себя обществу. Что вы такое задумали? Переворот? Революция? Против государя нашего императора злоумышляете, да продлятся вечность его дни на троне⁈

Все трое одновременно перекрестились, глядя на меня с ужасом. А я и правда насторожился. Потому как хватит уже с меня революционных настроений.

Та история с подвалом, к слову сказать, так и завершилась с пленением Прощелыгина, которое парализовало низы, и низы не захотели. А верхи, осознав собственную малочисленность и приближающуюся сессию, не смогли.

Ко мне, впрочем, приходил возмущённый Леонов, с которого, собственно говоря, всё началось, и обильно разглагольствовал, заодно приоткрыв свою версию всем известных событий.

— Вы ничего не понимаете, Александр Николаевич! — кричал он, размахивая руками и бегая по моему кабинету. — Это был эксперимент!

— Вы знаете, что за такие эксперименты можно поплатиться головой?

— Ничего подобного! Гомункулы являли собою общество в миниатюре! В отличие от обычных оживленцев, они были способны к развитию.

— Да они и сейчас вполне способны.

— Мне было интересно проследить стадии их становления, и радикальные настроения были одной из них! Я диплом по ним писать думал! А вы их — во Владивосток…

И вдруг, безо всякого перехода, господин Леонов заплакал.

— Что такое? — удивился я. — Не грустите так, вы рвёте мне сердце!

— Вы ведь ничего не знаете, да? — горестно провыл Леонов.

— Я знаю многое, но не причину вашей грусти.

— Экстренный указ вышел: мораторий на любую деятельность некромантов, даже в академических рамках. Верно, где-то в Москве будут создавать подопытного гомункула и смотреть, что он такое. Замерять продолжительность жизни, пытать менталистами и прочее… Лет сто пройдёт, пока сформулируют новые правила для некромантов!

Я поёжился. И вправду, ситуация. Выходит, все, кто сегодня обладает сим благословенным даром, кто работает по специальности (век бы не знать, где, как и зачем), или пока учится, оказались перед фактом: ваш дар вне закона. Посадить мы вас, конечно, не посадим, ибо вы не виноваты в том, что обладаете даром, но и использовать его не могите.

Некроманты были редки. Некроманты были элитны. Некроманты мрачно и свысока посматривали на всех остальных магов, особенно — на спиритуалистов. И вот, в одночасье, их сбросили с пьедестала на землю.

Как с этим быть, не знал никто. Не знали некроманты, не знал государь император, не знала Елизавета Касторовна, и уж подавно не знал бедный Фёдор Игнатьевич. Который аккурат под эту новость наконец грохнул кулаком по столу и сказал: «Я устал, я ухожу». И правда ушёл. В отпуск. Вместе с Дианой Алексеевной.

Академия вздрогнула. Фёдор Игнатьевич ещё ни разу не уходил в отпуск. Ни в бытность свою деканом, ни в качестве заместителя ректора. Последний раз что-то подобное за ним замечалось, когда он ещё был юным и неопытным заведующим кафедрой, обладал любимой супругой и с умилением любовался первыми шагами маленькой Тани.

Мы с Кунгурцевой в честь этого события торжественно распили бутылку вишнёвого сока.

— Что будем делать, коллега? — спросил я, сидя на ректорском столе. — В наших руках власть!

— Технически, власть в моих руках, — поправила Кунгурцева. — Да-да, в этих тонких женских руках, на этих хрупких плечиках. И чрезмерно лапсердачить я не позволю и не надейтесь!

— Да мы немножечко же! Ну, планировали ведь.

— Я всё-таки сомневаюсь… Это может быть воспринято в штыки.

— Да ладно. Какие могут быть штыки в том, чтобы устроить день без формы?

— Наша академия славится своей дисциплиной. А эта ваша инициатива… Ну, к чему она? Что даёт?

— Очень, между прочим, многое. Студенты сумеют увидеть друг друга в повседневном виде. Новизна впечатлений, возможно, новые знакомства, некоторое послабление…

— Особенно сейчас, весной. Тут только попробуй дать послабление, и форму носить перестанут вовсе. Особенно после этой подвальной истории, и так настроения бродят мутные. Нет, Александр Николаевич, давайте отложим. Я бы не сказала, что сейчас наоборот нужно закручивать гайки, однако и такую волю давать — не осмотрительно.

— Хорошо, — достал я список. — Давайте дальше. Телескоп на крыше?

— Это можно.

— Два телескопа.

— Александр Николаевич!

— Три телескопа — моё последнее слово!

— Я не буду выделять бюджет на покупку трёх телескопов!

— Кто говорит о бюджете? Кто произнёс это неприятное слово? Никакого бюджета, я куплю телескопы сам!

— Погодите… Вы же не хотите сказать, что студенты будут приходить сюда ночью и выбираться на крышу?..

— Анна Савельевна…

— Это же опасно! На крыше нет никаких заграждений! Они могут упасть.

— Ну, может, нам повезёт, и упадут только некроманты, они всё равно обществу больше не нужны.

— Александр Николаевич! Всё, уберите ваш список, мне стыдно его слушать, я была не вполне трезва, когда мы его составляли. А лучше задумайтесь о тех гнусных слухах, которые о вас ходят. Что-то с этим необходимо делать и делать срочно.

Я не хотел ни думать, ни делать, наивно полагая, что надо делать, что должно, и будь, что будет. Не прокатило…

— Александр Николаевич, мы пришли на ваше занятие, потому как не верим этим гнусным слухам, что о вас распространяются! — заявила Стефания Вознесенская.

— А остальные, стало быть, поверили, — вздохнул я.

— Выходит, что так.

— Блес-с-с-стяще, чтобы не сказать больше. Ну что ж, садитесь, начнём урок.

— Но нас ведь трое.

— Струн не будет — всё равно сыграю. Преподавание — это как дыхание. И прочая пафосная лабуда. Записывайте тему, которую продолжим изучать в следующем году: «Взаимодействие магии мельчайших частиц с другими магическими дисциплинами».

Как я ни старался, занятие получилось не очень. Больше походило на дружеские посиделки, то и дело сворачивало на отвлечённые темы, а в какой момент появились кофе с печеньками, я вообще не понял. Магия какая-то, не иначе.

— А лично я с негодованием отношусь к этому господину Зиновьеву, — сказала Акопова и подула на кофе. — Он совершеннейший позёр. Худший вид позёра — тот, что делает вид, будто его совершенно не интересует слава мирская.

— Ну, я, положим, от него тоже не в большом восторге, — вынужден был признать я, — однако делает он вроде как хорошие вещи. Это главное.

— Нет, Александр Николаевич, не главное! Главное — это то, какой человек внутри.

— Внутри, госпожа Акопова, любой человек склизок и малоприятен, спросите некромантов.

— Александр Николаевич, вы шутите, а я серьёзно говорю! Если каждого человека мерять исключительно его поступками, то это…

Тут она поняла, что не знает, какие слова должны идти дальше, и принялась сердито пить кофе. Впрочем, ощущая невербальную поддержку от двоих единомышленников.

В тот же день Кунгурцева буквально ворвалась ко мне в кабинет.

— Александр Николаевич, надо что-то делать, я знаю, какая ситуация сложилась на вашем занятии!

— Вы знаете, Анна Савельевна, к своему стыду едва ли не впервые за всю карьеру понятия не имею, что делать. Слухи — такая подлая вещь, что опровергнуть их фактически невозможно. Если сейчас какой-нибудь материал обо мне дать в «Лезвии слова» положительный — они только подписчиков потеряют, вот и весь эффект. Татьяна заявит, что всё это ложь — и будет выглядеть так, будто я её заставил. Если б можно было вызвать кого-то на дуэль… Но ведь некого. Похоже, настала пора мне сложить оружие. Уйти на покой, оставить преподавание…

— Александр Николаевич, я вам сейчас оставлю преподавание! Уберите это мечтательное выражение лица, не вздумайте сдаваться! Вы побеждали и не такие обстоятельства! Давайте соберём нашу команду.

— Да неудобно как-то, из-за моих личных неприятностей…

— Хор-р-рошо, я сама соберу нашу команду. Сегодня вечером, у вас дома.

Перед тем, как пойти домой, я заехал в гости к Прощелыгину. Тот был немного поживее, смотрел на меня, будто на проросший сквозь навозную лепёшку лопух.

— Как вам книга?

— Посредственность. Убожество. Детские сказки в самом худшем проявлении.

— Принёс вторую часть.

— Не стоило беспокоиться. Давайте.

— Первую заберу.

— Заберите, мне мерзко, что я с нею соприкасался.

— Всецело вас понимаю. Ну, не буду задерживаться, дома собирается команда.

Я уже поднял руку, чтобы постучать в дверь — мол, отпустите, я же нормальный, — как послышалось покашливание. Пришлось с интересом оглянуться.

— Что, опять делаете нечто презренное? — с потрясающе равнодушным видом спросил Прощелыгин.

— Да. Про меня пошли гнусные слухи по всему городу, будем думать, как их пресечь. Лично я в успех ни на грош не верю, но друзья беспокоятся, хотят помочь. Иду навстречу…

— До меня эти слухи уже дошли.

— Ничего себе.

— Вам нужно найти источник.

— Да ясен их источник. Этот женский клуб, если не самолично одна его представительница… Трепанула языком и забыла. Кто-то услышал, ещё кому-то рассказал. А когда к первой вернулось, она подумала: «Ого, а ведь правда».

— Нет. Такие слухи быстро рождаются, быстро умирают и не приносят никакого вреда. То, что происходит с вами, кому-то выгодно. Найдите человека, который пытается вас уничтожить — и вы найдёте источник. Cui bono.

В глубокой задумчивости я покинул палату. Запирая дверь, санитар доверительно мне сказал:

— Если что, Александр Николаевич, вся психбольница на вашей стороне.

— Спасибо, я всю жизнь мечтал услышать эти слова.

— Вообще не понимаем, из-за чего, так сказать, сыр-бор. Неужто мужчине выпить нельзя в свободное от работы время! А жену пристукнуть для острастки — это ж вовсе святое дело. Оно ж как в народе говорится: бей бабу с молоду — будет баба золотом!

— По-моему, в народе говорится «молотом».

— Нет, молотом — это уже слишком. Руками! Хотите, научу, как лупить, чтоб следов не оставалось?

— Дорогой мой друг, вы переступаете черту, за которой я уже не сумею вас так называть.

— Понял. Замолчал.

— Да, это предпочтительно.

* * *

Дома уже все были в сборе. Да в каком! Я присвистнул, войдя в гостиную.

Разумеется, присутствовало всё ядро: Серебряков, Леонид, Кунгурцева, Муратов, Вознесенская и даже Акопова. Татьяна тут жила, а потому присутствовала тоже. Имелся господин Жидкий с крайне мрачным выражением лица. И, что уж вовсе было неожиданно, господин Вовк.

Он поднялся мне навстречу и кривенько улыбнулся.

— Видите, Александр Николаевич, до чего всё дошло. А ведь я предупреждал.

— Ну что я мог сделать, господин Вовк. Я не очень-то представляю, что и сейчас делать.

— Поэтому мы все здесь, — проворчал Жидкий. — Я вынужден уведомить, что на вас поступило уже три анонимных доноса. Причина всё та же: насилие над женой.

— Форменный бред, нелепая выдумка! — возмутилась Татьяна.

— Об этом не стоит и говорить, — покосился на неё Жидкий. — Я достаточно узнал господина Соровского. Представить его избивающим женщину несколько труднее, чем представить горячий снег.

— Вы, кстати, очень зря пришли, Фадей Фадеевич, — заметил Вовк. — Теперь к слухам добавится, что Александра Николаевича покрывает прокуратура.

— Полагаете, за домом следят?

— Полагаю, вы плохо понимаете, с кем мы воюем, дамы и господа. Это человек, у которого руки в крови по самые ноги. Он хочет всегда и во всём быть первым и не остановится ни перед чем. В средствах он не ограничен. Сейчас ему втемяшилось, что он хочет добиться народной любви в Белодолске. И он её добьётся!

Слово взял Серебряков:

— Господа и дамы! — провозгласил он. — Я не понимаю, что тут обсуждать, коль скоро уж дело дошло до такого. Чести господина Соровского нанесён урон. Вызвать этого Зиновьева к барьеру — и дело с концом. Так или иначе проблема решится…

— Нет, не решится, — отрезала Татьяна. — Саша погибнуть не может.

— Татьяна Фёдоровна, я вас всецелом понимаю, вы не хотите остаться вдовой. Но вы должны понять, что существуют вещи более высокого порядка. Честь — это то, на чём стоит наше государство, то, благодаря чему человек имеет право называться человеком. И опасность умереть не должна…

— Вадим Игоревич, оставьте, пожалуйста, я имела в виду совершенно не это. Дайте револьвер, я знаю, он у вас всегда при себе.

— Прошу вас, а за…

Танька не дала ему договорить. Она навела ствол на меня и спустила курок. Грянул выстрел, все одновременно завопили и вскочили.

— Всё так, — сказала Диль, перебрасывая с ладошки на ладошку остывающую пулю. — Я ни при каких обстоятельствах не позволю хозяину погибнуть, а значит, ни по каким правилам он не может участвовать в дуэлях. Это было бы бесчестно.

— А учитывая то, что некромантия на текущий момент вне закона, против меня и вовсе никакого оружия не существует, кроме времени, — вздохнул я.

— А… Александр Николаевич, она в вас стреляла! — просипел почему-то больше всех остальных обалдевший Фадей Фадеевич.

— Это ничего, я её потом ночью побью, как только напьюсь.

— Ну, Александр Николаевич шутит, а значит, не всё потеряно, — всплеснула руками Кунгурцева. — Господи, Татьяна Фёдоровна, у вас стальные нервы!

Таня скромно улыбнулась и вернула револьвер Серебрякову. У того рука почти не дрожала, когда он его забирал, но взгляд… Во взгляде читалось нечто вроде: «Как же я рад, что вы предпочли другого!»

— Я знаю, что нужно делать! — послышался тонкий голосок.

Все посмотрели в дальний угол гостиной и обнаружили там на стуле невзрачную девушку с кипой бумаг и карандашом.

— А вы, простите?.. — начал я.

В глазах девушки блеснули слёзы. Танька возмутилась до небес:

— Саша!!!

— Что⁈

— Это же Натали!

— Ох… Тысяча извинений, госпожа Натали.

— Саша, ты что, забыл фамилию и отчество Натали⁈

— Н-нет, не забыл… Я всё прекрасно помню.

Танька побагровела. К счастью, ситуацию спас Боря Муратов. Он любезным тоном спросил:

— Вы, кажется, хотели предложить некое решение?

Слёзы мигом высохли. Натали подскочила.

— Я опубликую роман!

— И как это поможет Александру Николаевичу?

— Этот роман — про него, от первой до последней строчки! Я писала его кровью своего сердца, и ни одна живая душа, прочтя его, не сумеет остаться равнодушной! Они увидят Александра Николаевича моими глазами и устыдятся своих мыслей!

— Так ведь это прекрасная идея! — воскликнул я. — Всё решает, действительно. Публикуйте же скорее, моя жизнь в ваших руках!

— Вы одобряете⁈ Тогда… Тогда я!..

Натали невразумительно пискнула и унеслась наверх. Из чего я заключил, что ночевать она будет у нас. Ничего против не имел. Даже устройся она в нашей кровати, я бы вряд ли обратил внимание. Такая, специфическая девушка. О ком это я, кстати? Хм. Вот ведь, старость не радость, вроде о ком-то думал, и вдруг всё из головы испарилось.

— Давайте я утоплю Зиновьева в Ионэси, — предложила Диль. — Или выберите любую другую реку. Или море.

— А так можно? — удивился Вовк.

— Можно, если хозяин разрешит.

— Отставить, — помотал я головой. — Ещё мне не хватало самому превратиться в господина Зиновьева. Нет уж, будем действовать по старинке: посадим Зиновьева в лужу. Раз уж вам всем так хочется, чтобы я продолжал преподавать.

— Но как? — подал голос Леонид. — Он умён. Держится в тени. Действует наверняка чужими руками.

— Начнём со сбора информации, как обычно. Слежка, расспросы. Выясним, какие у него есть контакты с женским клубом. Что-то мне подсказывает, что уже на этом этапе вскроется…

Тут Серебряков молча ушёл, хлопнув дверью. Мы все озадаченно проводили его взглядами, но не встревожились. Подумали, что он просто переживает, к утру успокоится и станет конструктивен.

Напрасно мы так думали, потому как утром выяснилось, что Серебряков, следуя своей неумолимой логике, вызвал Зиновьева на дуэль.