Акакий Прощелыгин был совсем плох. Лишившись вольного воздуха подвала и оказавшись в солнечной проветриваемой палате, он производил впечатление вампира, медленно издыхающего при свете дня.

— Вы его кормите? — спросил я санитара, стоя на пороге.

— Конечно. В столовую ходит, как все.

— Он тушёную говядину любит.

— Так у нас же не ресторан тут…

Я сунул санитару денег.

— Может быть, есть определённый рецепт? — спросил тот, пряча купюры.

— Да, запишу потом. Оставьте нас.

— Уверены?

— Конечно.

— Ну, так-то он не буйный…

Я вошёл, санитар закрыл за мной дверь. Неприятненькое ощущение, конечно.

После всех приключений, пережитых с Прощелыгиным, я таки изменил своё к нему отношение и стал временами навещать. Больше-то некому было. Друзей нет, из родни — одна злобная сестра, которая в город не ездит, да и плевать ей на брата, по большому-то счёту. Грустно, когда человек остаётся один. Особенно если действительно человек.

— Зачем вы пришли? — вяло спросил Акакий, глядя мимо меня в замызганное оконное стекло.

— Ну, так. Проведать. — Я сел на единственный имеющийся в палате стул.

Акакий тяжело вздохнул.

— Не делайте так больше, — попросил я. — Мороз по коже ведь. Неужели всё так плохо? Вы хотя бы осуществляете попытки лечиться?

— Лечиться от чего?

— Не знаю. А какой у вас диагноз?

— Психоз, мегаломания.

— Ну, вот, от этого.

— Как будто бы меня кто-то лечит. Раз в два-три дня заходит доктор, головой покачает и скажет: «Ну-ну, хорошо». Таблетками пичкают.

— Ну, таблетки пейте.

— Александр Николаевич, бросьте вы эту ерунду. Вы прекрасно знаете, что я тут из-за той истории с Назимовым. Если меня быстренько признают здоровым и выпустят, я отправлюсь в тюрьму. Я тут на годы.

— Господин Прощелыгин, не надо думать о плохом, от этого разум мрачнеет. Концентрируйтесь на положительных моментах.

— Покажите мне хоть один.

— Ну, вот, я пришёл.

Мне достался взгляд, тяжёлый, как столб воздуха, давящий с силой двести четырнадцать кило. И ещё один вздох.

— Я поговорил с Фёдором Игнатьевичем. Вы можете закончить обучение после того, как выйдете отсюда, и на кафедре зельеварения для вас точно найдётся место.

— Смешно…

— Вовсе ничего смешного. Вы, как и все, почему-то легко забываете, что помимо психоза и мегаломании, обладаете огромным талантом к зельям. Такой талант было бы обидно упускать.

— Ясно. Вы предполагаете использовать меня для того, чтобы получить больше денег…

— Мне известно, Акакий, как вы презираете деньги. Но что поделать: в таком уж мире мы с вами живём. Всё так или иначе вертится вокруг денег. Да и вам они не помешают, как только вы покинете гостеприимные стены сии.

— Я их никогда не покину, Александр Николаевич. И перестаньте сюда приходить. Это так же нелепо, как навещать могилу в надежде, что лежащий там человек однажды встанет.

— Миллионы людей этим занимается, вовсе, правда, не надеясь, что встанет…

— Миллионы глупцов. Вам дана жизнь. Для вас светит солнце. Так резвитесь в его лучах, как…

— Во-о-от! Узнаю старину Прощелыгина! Больше задора, таким вы нам полюбились, таким вы нам и нужны. Сконцентрируйтесь на выздоровлении. Я вам, вот, принёс…

Акакий с ненавистью посмотрел на авоську с апельсинами. Наверное, апельсины ассоциировались у него с солнцем, в лучах которого он не желал резвиться по причине презрения. Я же понятия не имел, зачем обязательно нужно приносить именно апельсины. Просто приносил, и всё тут. Будем считать это ритуалом.

— А это что? — подцепил Акакий пальцем корешок лежащей сверху книги.

— Это акт моего доверия к вам, этакий символический жест. Книга, которую нельзя читать никому. Она под запретом. Татьяне не понравилось, на её вкус слишком наивно, неправдоподобно, да и тема любви раскрывается весьма слабо, но мне почему-то показалось, что вам придётся по сердцу.

— Я презираю художественную литературу.

— Ну так прочитайте, чтобы доказать, что ваше презрение обосновано. Повторюсь: никто не должен знать, иначе у меня будут неприятности. Сумеете спрятать?

— Сумею, — вздохнул Прощелыгин в третий раз, и тут уж я не выдержал — попрощался. Невозможно находиться в одном помещении с человеком, который столь безутешно вздыхает.

* * *

С точки зрения населения Белодолска, над моей головой сгущались тёмные тучи. Земля уходила у меня из-под ног. Я терял сон и аппетит, злоупотреблял спиртным, жестоко бил жену, после чего, рыдая, полночи молился, стоя на коленях перед образами, подобно отцу нашего великого императора, да продлятся вечность его дни на троне.

Обо всём этом я с удивлением узнал от Татьяны. Она однажды вернулась домой из гимназии в глубокой задумчивости и сказала:

— Саша, помнишь ту учительницу, которая заваливала двойками Дарину, а потом стала добрая?

— Смутно, — солгал я.

Я хорошо запомнил женщину с лицом Ганнибала Лектера, которой мы показывали «призрак» Даринки, но Таньке про это было знать ни к чему.

— Она сегодня со мной была невероятно добра, обходительна, и, что самое ужасное, разговорчива.

— Почитать не удалось?

— Не удалось. Зато выяснилось, что мне все чрезвычайно сочувствуют.

— ?

— Почему-то все думают, что ты меня бьёшь.

— А я бью?

— Саша!

— Ну что? Вдруг у меня провалы в памяти. Я же не помню…

— Нет у тебя никаких провалов.

— Главное господину Жидкому так не скажи. А то последнее смягчающее обстоятельство исчезнет…

— Что-то странное происходит, Саша, я ничего не понимаю, и…

— Ладно, ладно, понял: тихий вечер в библиотеке.

— Я тебя так люблю, ты меня так понимаешь!

— Но сначала ужин!

— Фр!

— Я тебя так люблю, ты так смешно фыркаешь.

— Фр!!!

Следующий звоночек прозвенел, когда я выбрался в клуб, почувствовав, что закисаю меж работой и домом совершенно. Там я сразу же напоролся на сочувствующий взгляд Аляльева старшего.

— Как вы, Александр Николаевич?

— В целом, прекрасно, Кирилл Тимофеевич. Но, знаете, есть какое-то ощущение закукливания. Куколка прекрасна в том плане, что из неё однажды вылупится бабочка, а из меня уже вряд ли что-то вылупится, вот я и решил немного проветриться, что ли.

Сел в кресло. Сам Аляльев сидел на диванчике. Нарисовался официант с предложением напитков.

— Мне… — начал было я.

— Господину Соровскому чаю. Зелёного, — быстро среагировал Аляльев. — И мне, знаете, тоже. И ещё принесите какую-нибудь вафельку.

Записав в блокнот заказ, официант умотал, а я удивлённо посмотрел на Аляльева.

— Послушайте, что же это…

— Так будет лучше, Александр Николаевич!

— Но я хотел…

— Я знаю, чего вы хотели. Не надо.

— Что, невкусный компот сегодня?

— Понимаю ваше желание отшутиться, выйдя из неудобной ситуации. Но и вы поймите: я ваш друг.

Я ошалело поискал в чертогах своего разума каких-нибудь нейронных связей, которые сумели бы помочь в такой ситуации, и жалобно предположил:

— Несвежий, может быть?..

— Эх, Александр Николаевич… С алкоголем та беда, что он сознание меняет. Переходишь черту — а сам того не замечаешь. Смещаешь эту черту всё дальше и дальше. И вовсе не делаешь никаких выводов о том, что все твои беды именно из-за алкоголя.

— Действительно?

— Натуральнейшим образом да!

— Хм… Ну, мы уже боролись с некоторыми веществами и не без успеха… Нет, не возьму греха на душу. В конце-то концов, есть люди, философия, мировоззрение и образ жизни которых находятся в прямой зависимости… Я искреннейшим образом полагаю, что взрослый человек имеет право сам решать, что именно из дозволенных законом продуктов вводить в организм.

Тут я буквально похолодел от той жалости, которой переполнился взгляд Аляльева. Незаметно ощупал печень, но ровным счётом ничего не нашёл подозрительного. Сделал мысленно заметочку собрать нашу команду мечты и провести себе полную диспансеризацию при помощи коронной тройки: ММЧ+ментальная магия+иллюзионная магия.

Принесли чай. Я глотнул и остался недовольным. Душа хотела компота.

— А можно… — робко воззвал я к официанту.

— Нет, Александр Николаевич! — возопил Аляльев.

— Ладно, ладно…

Я решительно ничего не понимал, выводы делать остерегался, а потому решил побыстрее разделаться с чаем, аккуратно свинтить и забежать в какой-нибудь кабак, где подают компот. Таньку просил три дня сварить. Три! Не сварила. То забыла, то не успела. Надо было, конечно, кухарку попросить, но мы с нею как-то не пересекались эти дни, а когда пересекались, я забывал. А в клубе — вон чего творится.

— Если хотите, можете приехать ко мне в гости, пожить, — продолжал удивлять Аляльев.

— А если не хочу?

— Если не хотите — можете, конечно, не приезжать.

— Ну, я тогда не приеду. Дома, понимаете, Татьяна…

— Как она?

— Хорошо. Основательно втянулась в преподавание. Знаете, такая в ней решительность появилась, уверенность. Нет, раньше это всё тоже было, но теперь у неё взгляд такой — как у дрессировщицы, которая входит в клетку со львами и точно знает, что те будут слушаться.

— Когда вы так о ней говорите, Александр Николаевич, у меня сердце обливается кровью. Ведь не забыли же вы ещё того периода, когда вас коснулось дыхание первой любви, когда вы не могли друг без друга…

— Так, Кирилл Тимофеевич, ну, хватит. Объясните мне, что происходит, почему мне нельзя компоту, и при чём здесь моя жена⁈

— Что ж, вы правы, карты на стол. Мне всё известно, Александр Николаевич.

— Я за вас невероятно рад и надеюсь, что вы со мной поделитесь, потому как лично мне не известно ровным счётом ничего.

— О том, что у вас проблемы со спиртным, и что вы поколачиваете Татьяну, говорят уже решительно все. Вы можете, конечно, кинуться на меня, вызвать… Но поймите, ведь я уже сказал, что я — друг ваш! И я бы так хотел, чтобы вы ещё наладили свою жизнь! Я стольких молодых людей видел, сошедших в эту бездну…

Я смотрел на Аляльева и молчал. Молчал и Аляльев, не зная, как продолжить разговор.

— Диль, — позвал я.

— Да, хозяин?

— Когдя я в последний раз пил что-то спиртное?

— Месяц назад, тебе Порфирий Петрович наливал. Ты пригубил, а остальное незаметно в горшок с фикусом вылил. Потом ещё ночью приказал мне вернуться и натолкать активированного угля в тот самый горшок, чтобы фикусу не было грустно.

— Спасибо, Диль. А когда я в последний раз бил Татьяну?

— Третьего дня, вечером, когда она тайком в гардеробной нафталина зачерпнула и нюхала. Хлопнул её по макушке и велел прекратить чудить, потому как нафталин это яд, и ребёнок может из-за него испортиться.

Что правда то правда: гормональная перестройка организма порой заставляла Татьяну хотеть очень странного. Приходилось одним глазом присматривать, потому как временами складывалось впечатление, что головной мозг у неё в такие моменты отключается полностью.

— Спасибо, Диль. Про ребёнка мы, вообще-то, почти никому не рассказывали.

— Не за что, хозяин. Я ещё нужна?

— Ступай себе с богом.

Услышав о ребёнке, Аляльев буквально заплакал. Я и сам был готов зарыдать. Но тут, к счастью, во всём блеске своего неизменного великолепия появился Серебряков.

— Добрый день, господа! Рад видеть, рад приветствовать. Кофе! В конце концов, имею право. Господа, что-то случилось? Отчего вы плачете, Кирилл Тимофеевич?

— Но вы-то! — воскликнул Аляльев. — Вы! Называете себя лучшим другом Александра Николаевича, а сами!

— О чём речь?

— На меня не смотрите, Вадим Игоревич, я сам ничего не понимаю. Не дают компоту…

— Как вы посмели отказать Александру Николаевичу в компоте⁈

— Вы могли бы заметить, что ваш друг спивается и разрушает свою семью, до недавних пор считавшуюся едва ли не образцовой!

Серебряков, который успел было сесть, медленно встал и навис над Аляльевым.

— Не знаю, — сказал он, — откуда взялась эта байка, но вчера и сегодня я выбил зубы двоим, осмелившимся высказаться в подобном духе. Что же до вас, господин Аляльев, то ваше происхождение позволяет мне не унижаться до подобных действий, а вызвать вас на дуэль моментально.

— Вадим Игоревич, не надо дуэлей, давайте разберёмся, — поторопился вмешаться я, видя, что и Аляльев как-то нехорошо побледнел лицом и ожесточился. — Кирилл Тимофеевич, сделайте одолжение, объясните нам, откуда есть пошла сия информация!

— Да вы что же, газет не читаете, господа?

— Нет, — хором ответили мы с Серебряковым.

Каюсь, но я в своей закукленности дошёл до того, что меня начало тяготить «Лезвие слова». Хотя я сам и был его идейным вдохновителем, а вернее — именно поэтому. По умолчанию понималось, что уж я-то эту газету должен читать, а я… Я устал. Газеты копились в специальной корзинке в гостиной, я временами бросал в ту сторону взгляд и содрогался, обещая себе, что однажды их все прочту. И надеялся, что однажды не увижу в корзинке газет. Начну выяснять, где они, и узнаю, что доктор Снуль использовал их для растопки камина. Сразу все. Ох и возмущусь я тогда, ох и наору на доктора! Потом прощу, конечно.

— Молодой человек! — позвал Аляльев официанта. — «Последние известия», прошу вас. Принесите штук десять последних выпусков. Сколько есть, сколько найдёте.

Через пять минут мы с Серебряковым шелестели страницами, не скрывая недоумения. Я поначалу просто листал, глядя на одни лишь заголовки. Потом стал бегло сканировать колонки текста.

— Кирилл Тимофеевич, вы с ума сошли? Здесь нет ни слова про Александра Николаевича! — первым не выдержал Серебряков.

— Заметили?

— Как можно было не заметить!

— Уже больше месяца — ни слова про Александра Николаевича. Зато в каждом номере — Зиновьев, Зиновьев, Зиновьев.

Это правда, Зиновьев мелькал. Он, как я успел догадаться, из Белодолска не уехал, а, напротив, начал тут обживаться. Вот он спонсирует четвёртый мост через Ионэси; вот начинает строительство приюта для бездомных; вот пришёл в бордель, выкупил всех проституток, купил им барак и определил на курсы кройки и шитья за свой счёт. В общем, развлекался как-то странно, но вроде бы не вредил.

— И что? — пожал я плечами. — При чём тут мой компот?

— Да при чём тут ваш компот! — разозлился вдруг Аляльев. — Вадим Игоревич! Неужели вы не можете читать между строк?

Мы с Серебряковым вновь одновременно погрузили взгляды в газеты. Между строк зияли серенькие пустоты. В них не было ничего.

— А, — сказал Серебряков. — Кажется, я понял, к чему вы клоните. Здесь совершенно не пишут про Александра Николаевича, а вместо него превозносят Зиновьева.

— И ладно бы только это! — подхватил Аляльев. — Но ведь и «Лезвие слова» не лучше!

— Тоже пишут про Зиновьева? — предположил я.

— Не пишут ни про Зиновьева, ни про вас!.. Но, позвольте, если вы ничего этого не знаете, то что же заставляет вас пить и…

— Кирилл Тимофеевич, давайте немножко проясним. Вы начитались газет, в которых нет ни слова про меня, и решили, что я тоже их начитался, расстроился, запил и начал бить жену?

— Это не я решил, это, если угодно… Все говорят. Мне было преподнесено как неоспоримый факт.

— Кем? — хором спросили мы с Серебряковым.

— Это, право же… Если уж быть совершенно честным, то… Кгхм… Ну, одним словом, мне сказала жена.

Серебряков схватился за голову и застонал. Я только закатил глаза. Аляльев же покраснел, как мальчишка, который пригласил девочку на свидание в зоопарк, а там обезьяны в клетке устроили извращённую оргию с использованием бананов.

— А ведь если разобраться, — пробормотал вдруг Серебряков, вновь склонившись над газетами, — если подумать, то… То ведь и вправду — скверно!

— Пью? — спросил я. — Пью и бью?..

— Дело не в этом. Дело в политике, которую проводят «Последние известия». То, что они делают, это совершенно точно выпад в вашу, Александр Николаевич, сторону! Вы почитайте, что они тут пишут! «Господин Зиновьев — настоящая гордость нашего города» — каково, а? Или, вот: «Наконец-то в Белодолске появился аристократ, действительно озабоченный судьбами простых людей». Это же бог знает, что такое!

— Да что вам дался этот озабоченный аристократ! — рассердился я. — Официант! Компоту мне, пожалуйста, принесите!

— Нет, Александр Николаевич, это просто так на самотёк пускать нельзя. Вам фактически перчатку бросили в лицо!

— Вадим Игоревич, не драматизируйте. Ну творит человек добро — и пускай бы с ним…

— Дело не в Зиновьеве! Дело в газете. Она создаёт о вас прискорбное впечатление.

— Да она обо мне слова не говорит!

— Вот именно! — хором сказали Серебряков и Аляльев.

— Компот, к сожалению, закончился. Минуту назад последний стакан ушёл, — повинился официант.

— Что ж за день-то такой! — всплеснул я руками. — Зашёл, называется, в клуб душой отдохнуть.